Кендри опустошал уже четвертую бочку, когда к Смоляному подошла небольшая лодка из Трехога.
— Ловите линь! — крикнул человек на носу.
Но никто и не подумал ловить.
Тогда низенькая женщина с красным лицом и копной темных вьющихся волос встала посреди лодки.
— Вчера вечером в назначенный час состоялось голосование. То, что вы делаете, запрещено решением Совета Удачного. Это решение было одобрено и поддержано Советом Торговцев Дождевых Чащоб. Вы должны немедленно прекратить!
— Что? — крикнул на это Лефтрин, — Не могли бы вы повторить?
Ибо в эту минуту длинный серебряный дракон пронесся над нами, ревя от радости.
— Прекратите немедленно!
— Что прекратить?
Её гребцы усердно табанили, чтобы удержаться наравне со Смоляным. Похоже, каждый раз, когда они были на расстоянии вытянутой руки от наших якорных линей, баржа слегка отшатывалась от них. Та, что недавно была Проказницей, продолжала носиться над нами кругами, так что под ветром её крыльев приходилось приседать, а лодку, в которой находилась женщина из Совета, качало, словно игрушку. Как раз на словах о том, что мы обязаны перестать помогать кораблям превращаться в драконов, Кендри прикончил последний бочонок и небрежно подбросил его в воздух. Бочонок по случайности плюхнулся в воду прямо у самой лодки, женщина испуганно вскрикнула, и только крепкие руки одного из гребцов предотвратили её падение за борт.
Капитан Лефтрин насмешливо покачал головой:
— Даже ребёнку ясно, что посреди весельной лодки на ноги вставать нельзя.
— За это вас будут судить! — кричала женщина, в то время как её гребцы налегли на свои весла и перевезли её подальше от нас. — За нарушение законного постановления Совета на вас наложат штраф!
Никто не обращал на неё внимания. Кендри оказался весьма пестрым драконом: его черная шкура была испещрена оранжевыми, розовыми и красными пятнами и полосками. Глаза же были зелеными, как нефрит. Он был мельче Проказницы, а когда поднялся в небо, его победный клич больше походил на трель. Где-то над нашими головами он присоединился к Проказнице. Дважды они сцепились прямо в небе, а затем оба стремительно полетели вверх по реке.
Капитан Лефтрин оглядел свою разросшуюся команду и объявил:
— Пора уходить. Поднять якоря. Смоляной хочет отправиться домой.
— Он сделал что-то с собой, — проворчал капитан Лефтрин своей жене. Элис как раз показывала мне, что некоторые морские узлы точь-в-точь походят на те, что моя мама использовала при вязании крючком. Мы сидели за столом камбуза, и тут он вошел, промокший от дождя, пробрался к маленькой печке — она зашипела от капель, падавших с его непромокаемого плаща — и налил себе кружку кофе.
— Сделал что-то? — с тревогой спросила Элис.
Он потряс головой.
— У нас все идет отлично, — неожиданно объявил он во всеуслышание. — Просто замечательно! — он посмотрел на неё и добавил: — За все время моего капитанства — лучше не бывало!
И потащился обратно на палубу под дождь.
Я, должно быть, выглядела встревоженной.
— О, не беспокойся, дорогая, — заверила меня Элис. — Корабль немного пошутил. Уверена, они разберутся.
Но это «все идет отлично», пока мы плыли на Смоляном вверх по реке, показалось мне ужасно медленным. Я разучила три новые мелодии на флейте. Спарк и Пер настаивали, чтобы я выучила побольше узлов — а я удивила их умением вязать крючком. Я не могла справиться с толстыми линями на судне — моим рукам не хватало сил. Зато из очень тонкой веревки мы с Элис сплели салфетки для обеденного стола. Я провела с ней много времени на кухне, занимаясь готовкой, а также в каюте, слушая рассказы о её детстве в Удачном. Когда мы прогуливались вместе по палубе, капитан Лефтрин часто с тоской смотрел на нас.
Ночами, когда погода была хорошей, мы укладывались спать на крыше рубки и смотрели вверх, на звезды в черном небе. Однажды вечером, когда на ночевку баржа пристала к песчаному берегу, мы с Янтарь пошли искать какой-то высокий камыш, вроде рогоза, но другой. Она срезала дюжину стеблей, вернулась с ними на борт и сделала несколько дудочек — так что теперь к нашим музыкальным урокам присоединился и Пер. Звук у этих дудочек был не так хорош, как у её деревянной флейты, но нам нравилось. Частенько нас прогоняли практиковаться на корму.
У меня были и другие уроки с Любимым, они проходили в маленькой каюте, которую Спарк и я делили с ним. Любимый говорил о снах, об изменениях моей кожи, об ответственности перед миром и моей собственной совестью. Он рассказывал мне сказки о других Белых Пророках и о том, как они изменили мир, иногда вроде бы очень незначительными делами. Вопреки себе, я наслаждалась рассказами. Это сбивало с толку. Он начинал мне нравиться, хотя ночами, тоскуя по отцу, я лелеяла свою злость на него.
Мораль его рассказов сводилась тому, что великие события часто зависели от мелких.
