Приступ кончается так же внезапно, как и начался. Он обессилено откидывается на подушку, тяжело переводит дыхание.
— Ты смотри, а?
— Рыжий, ты…
— Всё, — жёсткий голос Ворона, — дайте ему отдохнуть. Иди, поешь, я с ним сам посижу.
Он лежит и слушает ровный шум вечерней спальни, ощущая рядом тепло чьего-то тела. Только сейчас он понимает, как было холодно в "ящике". А сейчас тепло, мелкое частое покалывание в руках и ногах, ну да они же у него онемели, там он не мог шевелиться, значит что, всё кончилось? Но почему ему завязали глаза? Их ему выбили? Но тогда бы болело, а боли нет, глаза не болят.
— Что…?
— Что, Рыжий? — спрашивает голос Ворона.
— С глазами… что?
Получилось уже лучше: он сам услышал себя, и его поняли.
— Ты был в "ящике", в темноте. Чтобы не ослеп на свету, и завязали глаза. Потерпи.
Да, он помнит, извлечённым из долгих завалов тоже надевали повязку на глаза. Понятно.
— Сколько… был?
— Трое суток.
— Крепкий ты, парень, Рыжий, — вмешивается весёлый голос Старшего, — тут после суток откачать не могли, а ты смотри какой.
Его губ касается металл.
— Попей ещё.
Он приникает к воде и сжимает зубами край кружки, чтобы её не смогли забрать.
— Ты смотри, что придумал, — смеётся Ворон, — ну сам пей, только глотки маленькие делай, вот так, молодец, а теперь набери в рот и подержи просто, не глотай, правильно, глотай, и ещё раз. Вот так. Легче?
— Да, — получается совсем хорошо, слова уже не раздирают горло. — Спасибо.
— На здоровье, — смеётся Ворон.
Странно, он раньше не слышал его смеха, ни разу.
— Здорово ты, Ворон, придумал, мотри, как ладно получилось.
— Ворон, а ты чо, раньше про такое знал?
— Про "ящик"? Нет, конечно, но я из Кроймарна, там частые землетрясения, и что делать с попавшими в завал, знают все.
— Чо там?
— Как это? Земля трясётся?
— Да, — голос Ворона становится жёстко-отстранённым, ему явно не хочется об этом говорить. — Рыжий, ты что последнее помнишь?
— Последнее? — ну он уже совсем свободно говорит, отошло горло. — До "ящика"?
— Да.
Он переводит дыхание, облизывает шершавые губы, и ему опять дают попить.
— Кису помню, как… убивали её… помню, как… — и вдруг уже не криком, а рычанием, — где он?
— Нет его, — отвечает Ворон, — уволили его.
— Где?! — рычит он, срываясь с места.
Он сам не понял, какая сила швырнула его вперёд в припадке сумасшедшей нерассуждающей ярости, куда и зачем он рвался, расшвыривая вцепившихся в него людей. Если бы не Асил… Потом уже ему рассказывали, как полетели от него в разные стороны предметы и люди, что если бы койки не были намертво приделаны к стоякам, то он бы и их обрушил, что насажал синяков подвернувшимся под руку, Ворону так чуть нос набок не свернул.
— Он ближе всех был, ему и приварил…
— А страшон стал…
— И не человек быдто…
— Зубы наружу, как скажи, опять грызть будешь…
— Ну, чисто волкодлак…
Гаор только виновато ёжился, слушая эти рассказы и уже зная, что волкодлак — это волк-оборотень.
А тогда, скрученный Асилом и насильно уложенный на койку, он прохрипел что-то невнятное и потерял сознание.
И пришёл в себя уже ночью, в наполненной храпом и сопением ночной тишине. Хотелось пить. Ни на что не рассчитывая и не совсем понимая, где он, попросил.
— Пить…
— Держи, — ответил тоненький как детский голосок.
Ему дали попить из металлической кружки, и он, решив почему-то, что опять в госпитале, заснул. И оказался именно там… на фронте.
Отбой многих застал врасплох, настолько возвращение Рыжего выбило всех из обычного распорядка, а ещё ж надо было убрать после его буйства. Ну надо же, ну чисто…волкодлак.
— Ты как парня назвал?
— Да ладноть тебе, Старший, ну вырвалось спроста.
— А ты его не позорь, ту сволочь мы сами упустили…
— Ладноть, мужики, спать давайте.
— Ворон, ты как?
— Ничего, бывало хуже.
— Ты того, не держи на Рыжего…
— Пошёл ты…, а то я не вижу, что не в себе он.
