Солнце только-только поднялось, и двор перечёркивали длинные тени. Незнакомые, непривычные запахи и звуки. Мычание коров, разгуливающие прямо по двору куры, тут же вчерашняя собака лежит на солнце и что-то как выкусывает у себя возле хвоста. Может, всё это и интересно, но в раскрытых дверях одного из сарайчиков стоит и с насмешливой неприязнью смотрит на него аггр. Стараясь держаться как можно спокойнее, Гаор пошел к нему. Аггр, одетый как все рабы: босиком, в мешковато спускающихся на ступни штанах и просторной рубашке навыпуск с закатанными выше локтей рукавами, неприятно улыбаясь, ждал его, скрестив на груди мускулистые руки.
Подойдя почти вплотную, Гаор твёрдо посмотрел ему в глаза. Так близко ему аггров не приходилось видеть. Немногие встречи лицом к лицу на фронте в рукопашном были слишком коротки, пленных он видел издалека, а мёртвые… мертвые все одинаковы, только по остаткам формы и различишь.
Аггр кивнул и ребром ладони ударил себя по поясу.
— Ты раздеться.
Гаор медленно расстегнул рубашку и сбросил её на землю прямо у ног, стянул через голову майку, оставшись полуголым. Джадд снова кивнул и посторонился, пропуская его в сарай.
Острый запах кожи, обувного клея, ещё чего-то, верстак, полочки на стенах, у дальней стены как занавеска, какие-то ремни, инструменты…
— Это сюда.
Аггр указал ему на странное сооружение у стены. Широкая и длинная, почти в рост человека доска с полукруглым вырезом на верхнем конце и прикреплёнными к ней ремнями.
Когда, подчиняясь кратким и вполне понятным командам аггра, Гаор вытащил её наружу и закрепил на наклонной подставке, ему стало понятно, что это. Это была знаменитая, памятная ему по рисунку в учебнике истории "кобыла" — станок для наказаний.
— Ты лежать.
Стиснув зубы, Гаор выполнил приказ. Мало того, что изобьют, так ещё во дворе, у всех на глазах… сволочь, палач, все аггры — сволочи, были и останутся такими.
Джадд затянул ременные петли на его запястьях, плотно прижав его грудь к гладкой отполированной телами доске. Щиколотки пристёгивать не стал. "Ну да, там же сапоги, — сообразил Гаор — через них ноги плотно не зажмёшь". Но тут Джадд ловко, не расстёгивая, сдёрнул с него вниз брюки и трусы, спутав или колени.
— Ты дёргаться нет, — сказал аггр и ушёл в сарайчик, оставив Гаора во дворе.
Вырез для головы позволял дышать, но не смотреть по сторонам, и Гаор обречённо ждал продолжения. Тридцать "горячих". Не смертельно, но это как бить будут. Хозяин велел кожу не рвать, но тогда спецура тоже его избил, чтоб кожа была целой, а матерям пришлось к нему Мать-Воду звать большим моленьем, а здесь что будет?
Аггра не было долго, или это только ему показалось так. Но вернувшись, аггр зашёл спереди и показал ему… Огонь Великий, не дубинка, плеть! Это не просто боль, это — позор! Огонь Справедливый, за что?!
— Ты воевать, — сказал аггр, разминая плеть ладонями, — ты победить. Ты раб. Хозяин велеть. Тридцать ударов. Кожу не рвать. Я бить. Ты кричать.
И отошёл. "Врёшь, — прикусил губу Гаор, — врёшь, не закричу, нет, я вас, сволочей, стрелял, как хотел, нет, не закричу".
Свист разрезаемого плетью воздуха, и как огненная узкая струя хлестнула его по спине. Первый, — сказал про себя Гаор. Но он быстро сбился со счёта, настолько непривычно острой была боль. Он старался молчать, искусав в кровь губы, но на, кажется, десятом ударе застонал.
— Правильно, — сказал над ним аггр. — Ты кричать.
Спина и ягодицы горят, как обожжённые, и снова и снова огненная полоса ложится на его тело. Хриплые стоны на выдохе при каждом ударе. И мучительное ожидание следующего удара. Он уже плохо сознаёт, где он и что с ним, но желанного беспамятства, в котором не чувствуешь боли, всё нет. И ни о чём он думать сейчас не может, кроме одного: конец, когда конец?
Порка на "кобыле" — не частое зрелище, и сновавшие по своим делам люди останавливались поглядеть и тут же уходили. Близко подойти никто не рисковал: что Джадд на порке стервенеет и может, как невзначай, стегнуть по зрителям, все знали. Даже Полкан ушёл в свою конуру.
После тридцатого удара Джадд опустил плеть, змеёй расстелив её по земле, и перевёл дыхание, рассматривая распластанное на "кобыле" тело, конвульсивно вздрагивающее в ожидании следующего удара. Кожа на спине и ягодицах покраснела и вздулась полосами, но нигде не была прорвана. Даже на старых шрамах и рубцах от осколочных ранений и ожогов. Смуглое, мокрое от пота лицо аггра ничего выражало. Повернувшись, он ушёл в свой сарайчик и вскоре вышел оттуда без плети и с ведром воды.
Подойдя к "кобыле", Джадд отстегнул стягивавшие запястья наказанного ремни и, наклонив "кобылу", сбросил неподвижное тело на землю, затем, подцепляя ногой под рёбра, откатил в сторону от "кобылы". Действовал он спокойно с привычной деловитостью: не в первый раз он приводит в чувство после порки. И не в последний. Джадд взял ведро и выплеснул воду на лежавшего вниз лицом человека так, чтобы большая часть пришлась на голову. Дал зашевелиться и выплеснул остаток уже на спину и ягодицы.
