Брадаманта пала в бою за первого короля Кэргора, но магией переродилась в ирау, которая заключала сделки только с самыми сильными и теми, кто не боялся расплатиться чем-то по-настоящему ценным. И даже сейчас, несмотря на то, что Брадаманта была мертва, она гордо стояла посреди разгромленной лаборатории, полной скалящихся демонов, направив острие копья из кэргорской стали на Стефана и прижав его кончик к горлу мага, на котором уже проступила свежая кровь. В ярких янтарных глазах воительницы не было и капли сострадания, а в сплетенных в многочисленные косы рыжих волосах Стефан даже различил кусочки костей.
Изучая Книгу Призыва, он так и не нашел ни одного упоминании о цене, которую пришлось заплатить кому-либо из контракторов, однако уже знал, чего потребует ирау.
– Долго же ты думал, – грозно сказала Брадаманта.
– Убей меня, – тут же ответил Стефан. – Убей прямо сейчас!
Брадаманта забирала в мир мертвых, в земли вечных скитальцев, лишь тех, кто был готов заплатить самую высокую цену. Лишь тех, кто достоин самой худшей смерти за все свои злодеяния, совершенные при жизни.
– Последнее слово?
– Не смей! – взревел Маракс, и волна обжигающего воздуха тут же обрушилась на мага и воинственного духа.
Брадаманта взмахнула копьем и отразила удар. Она подняла облаченную в рыцарскую перчатку руку и, не говоря ни слова, сжала ее в кулак.
Во время договорного убийства Брадаманту не остановить, и Стефан это прекрасно знал. Она уничтожит любого, кто попытается помешать ей. И если сейчас она уничтожит Маракса, остальные демоны падут после закрытия врат. Все очень просто.
– Nosdomum! – рявкнул Маракс.
Его тело начало тлеть. Распадаться на маленькие песчинки, которые, пролетев несколько сантиметров, тут же исчезали. Стефан почувствовал, что на одну невидимую когтистую руку, держащую за шею, стало меньше. Скосив затуманенный взгляд в сторону, Стефан застал ту же картину. Демоны сбегали.
– Убей меня! – пролепетал маг, обратив на себя внимание духа-воительницы. – Сейчас же!
– Ты жалок, – выплюнула Брадаманта и, повернувшись к Стефану, всадила копье в его грудь.
Хруст сломанных ребер был почти не слышен: Стефана оглушил другой, более пронзительный и громкий звук, который нельзя было сравнить даже с воплями умирающих демонов. На пороге лаборатории, прижимая руки к груди, стояла Марселин.
Брадаманта выдернула копье и брезгливо тряхнула им, но кровь продолжала капать с него. Стефан приоткрыл рот, силясь выдавить хотя бы скудное объяснение напоследок, но ничего не вышло. Магия ускользала так же быстро, как и жизнь.
– После смерти ты будешь частью народа, который скитается вместе со мной, – пророкотала Брадаманта, смотря только на него. Она не обращала внимания ни на рассыпающихся в пыль демонов, которые корчились от боли и бронзового света, пронизывающего их изнутри, ни на ворвавшуюся в комнату Марселин. – После смерти, что уготовили тебе боги.
Стефану как-то говорили, что в его судьбу плотно вплетены копье и глаза-изумруды, но он не думал, что все настолько буквально и печально.
Брадаманта исчезла, но Стефан не разглядел этого. Великанская половина еще боролась с тяжелым ранением, будто пыталась ускользающими крохами магии вылечить его, зато человеческая сквозь туман, кровь и выступившие от боли слезы видела кричавшую на него Марселин и Сиония, замершего на месте, как изваяние. Совсем рядом горел золотой свет – должно быть, Пайпер, чьи глаза пылали магией.
Маракс сказал, что синяя кровь будет течь рекой и даже золото не сможет помочь. Стефан надеялся, что демон имел в виду его, говоря о «синей крови», потому что умирать, зная, что Маракс может вернуться за Гилбертом, было хуже всего.
Во рту оказалось что-то горькое, почти заставившее Стефана вздрогнуть и поморщиться. Странный вкус стал последним, что он смог осознать, после чего он провалился во тьму.
В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря, со среды на четверг, Стефан Безродный призвал ирау Брадаманту из Книги Призыва, предводительницу мифического народа скитальцев, и, согласно условиям призыва, Брадаманта убила его. Сегодня же, двадцать седьмого, в пятницу, Пайпер хотела отвлечься от пережитого. На что угодно или кого угодно. Перед глазами до сих пор стояла перевороченная лаборатория, рассыпающиеся в прах тела демонов и Стефан с пустыми глазами и дырой в груди.
Пайпер не помнила, что было после того, как Марселин влила в него старательно приготовленный отвар. Она видела вернувшихся Шераю и Фройтера, прибывшего едва ли не в первые минуты. Но она не слышала, о чем они говорили, хотя стояла совсем рядом – до тех пор, пока дядя Джон не увел ее. Пайпер хотела остаться. Сама не знала, почему, но хотела. В голове крутились слова Гилберта о «золоте, изумрудах и копье», но до сих пор они не обрели смысла.
