Отправитель второго письма был мне незнаком. Писала девушка. Рассказывала про то, что к ней в руки попала кассета с записью нашей группы. Она задалась целью лично познакомиться с вокалистом. И узнав о том, что я сижу, решила пообщаться заочно. Звали ее Марина, ей было 14 лет. Она предлагала мне свою дружбу и была сильно недовольна тем, что человек, который должен петь, сидит в тюрьме. Дальше, как обычно, шли строчки типа «все образуется, ведь ты хороший, тебя отпустят» и так далее.
Наивные вы все-таки люди. Кто ж меня отпустит? Но все равно приятно, когда тебе пишут, переживают, пытаются хоть как-то поддержать. Письмо для зека, что хлеб. Без них душа черствеет, опустошается. Каждый раз, засыпая, надеешься, что завтра получишь весточку от кого-нибудь. И сильно обламываешься, когда писем для тебя нет. Как мало, оказывается, надо для счастья. Всего-то какой-то исписанный листок со словами поддержки. Ты получаешь его и радуешься тому, что тебя не забыли. Тебя помнят, любят, ждут, а значит, и жизнь продолжается.
- Соломин! – в кормушке показалась рожа дубака.
- Ну, я.
- На, получи, распишись.
- А че это такое?
- Расписывайся давай, потом почитаешь, - кормушка с грохотом захлопнулась. Я держал в руках несколько листов скрепленных между собой.
- Че, Юрок, объебон принесли? Дашь приколоться? – около меня уже крутился Стас, пытаясь взять у меня бумаги.
- Да подожди ты! Че это за хуйня?
- Это объебон, Юрок. Обвинительное заключение, значит. Ты ведь с делом ознакомился? Ну вот, а это делюга твоя вкратце изложена и обвинение. Короче, за то, что тут написано, тебя и судить будут.
- Ничего нового я в этом объебоне не нашел, то же самое, что и в деле. Только слеплено все более слажено, расписано по пунктикам, прямо детектив какой-то. Если бы кто другой почитал, точно бы поверил.
Благодаря итогам следственной работы я превратился из неформала-музыканта в страшного вождя скинхедов, кидающего железобетонные плиты на прохожих с кавказской внешностью. Там же было написано, что я боролся за «изгнание всех иногородцев из России вплоть до их физического уничтожения». Короче, выглядел я в этом объебоне Змеем Горынычем, охотившимся на горбоносых кавказцев. Но самое интересное было то, что фамилия потерпевшего была Солдатов. А я и не знал раньше, что Солдатов – кавказская фамилия. Вот ведь как бывает.
- Ну ты, Юрок, прямо монстр какой-то. А в хате-то сидит тихий такой, спокойный, платочки разрисовывает. И в правду говорят, в тихом омуте черти водятся, - поддразнивал меня Федор. – Тут минимум двадцаткой полосатого пахнет. Ты давай на суде откусывайся до последнего, а то поедешь на Мордву вату катать.
Спустя неделю меня заказали на этап.
Мы как раз сидели со Славиком, я делал ему наколку. Машинку мы все-таки затянули к тому времени. Славик научил меня многому в тату-искусстве. Так вот, делаю я ему партак, совсем чуть-чуть добить осталось, и мусор за дверями кричит, чтобы я собирал вещи, так как меня увозят в Москву.
- Не ссы, Юрок. В Москве тоже нормально. Как раз наколки будешь практиковать. Там народу много, отбоя не будет, - наставлял Славка, - ты парень отличный, не пропадешь. Сразу не лезь там никуда, присмотрись. Да че я тебе рассказывать буду? Сам все знаешь. Приедешь – увидишь, короче. Давай лучше собирать тебя будем. Сигареты, чай есть?
- Да, есть немного.
- На Москве, брат, голодно. Народу много, поэтому передачи принимают не все. Там потяжелее, чем у нас. Поэтому бери больше Примы и чая.
- Да ладно, мне хватит. Что я, жид какой-то, полный сидор курева везти?
- Бери-бери, там поделишься, - мне напихали полный баул сигарет, чаю, бульонов и прочих необходимых в неволе вещиц.
- Ну, от души вам, бродяги!
- Иди, чифирнем на дорожку, - пацаны заварили трехлитровку чифира, и мы всей хатой пустили по кругу несколько кружек с обжигающим губы бодрящим напитком.
- Жалко с тобой расставаться, Юрок. Но не ссы, на Мордве пересечемся, - шутил Славка.
Я обменивался адресами с сокамерниками, когда меня позвал Боб:
- Юра, ты очень хороший человек, ты не скинхед. Вот скинхед, - он показал мне свой затылок, на котором сквозь мочалку нигерийских волос проглядывали несколько шрамов. – Я, если меня освободят, обязательно приеду к тебе на суд со своими темнокожими друзьями. Мы скажем, что ты не скинхед, а наш друг.
- Спасибо тебе, Боб. Даст Бог, увидимся еще. Спасибо тебе за то, что ты помог мне во многом разобраться. Освобождайся скорее. Тебя дома ждут жена и ребенок.
Нашу беседу прервал грохот тормозов: за мной пришли. Все пацаны жали мне руку и говорили теплые слова. Я чуть было не расплакался, а Боб, вопреки запретам, вышел со мной на продол:
- Не ругайся, старшой, я друга провожаю!
Уже идя по продолу, я вспомнил, что забыл свои тапки в камере. Да и черт с ними! Пусть Бобу на память останутся.
Прошмонав, меня закинули в этапку, хату, похожую на «грязную» - такую же голую, сырую и неуютную. Ну что ж, будем ждать этапа.
