В этапке пришлось сидеть часов двадцать. Тут в основном ждали этапа на зону. Нас раза три выводили на шмон, причем мусора всегда были разные. Обыскав, возвращали обратно в камеру. Розеток не было, поэтому чифир приходилось варить на факелах. Для этого сворачивали в трубочку кусок полотенца и поджигали. Вся камера была в едком дыму. Находиться там было практически невозможно, а нас все не вывозили. Казалось, что упрятали нас сюда на века.
Часа в четыре утра нас вывели на очередной шмон. Доскональный. Всем процессом руководил ОМОН. Заставляли все делать быстро. На нас орали и за малейшее неповиновение били. Потом посадили на корточки, приказав положить руки за голову. Началась проверка по карточкам: фамилия, имя, отчество, статья, срок и так далее. Потом каждого из нас пинками препроводили в промерзший автозак, в котором задница моя чуть не примерзла к скамейке. Так начался этап.
Везли нас около часа. Внутри меня все тряслось. Наверное, от страха. Страха перед неизвестностью.
Автозак остановился, нам приказали спрыгивать по одному на снег. Там нас заковывали в наручники, которые были пристегнуты к тросу. В итоге из нас сделали живую цепь, которая могла двигаться лишь в том направлении, куда натянут трос.
Со всех сторон нас окружал вооруженный ОМОН с собаками. Нам было приказано смотреть только в землю и идти друг за другом след в след. За малейшее отклонение от курса били прикладом автомата в голову. Под пристальным наблюдением ОМОНа я еле передвигал поршнями, проваливаясь по колено в снег. Играть роль гусят на привязи пришлось недолго – нас стали грузить в вагон. Откуда взялся поезд, я не заметил, так как кроме своих ног ничего не видел. Отстегивая наручники, нас буквально забрасывали в «столыпин» друг за дружкой и сразу заталкивали в камеру-купе. Когда я влетел в эту камеру, меня сразу за руки подняли на второй ярус, так как в битком набитое помещение все еще запихивали арестантов. Приперев тормозами последнего зека, мусора на время куда-то исчезли. Нам, вплотную прижатым друг к другу, было трудно дышать.
- Хуйня, - скрипел кто-то рядом, - бывает и хуже. Скоро шмон, а потом посвободней будет.
Вскоре появились мусора и стали выводить по одному на обыск. Те, кто выходил, больше не возвращались. Я дождался, когда вызовут меня, и прошел вслед за конвоем в другое купе. Оно было пустым. Менты стали рыться в моей сумке. Один из них попросил сигарет, и я дал ему две пачки Дуката. На этом шмон прекратился, и меня закинули в другое купе, где сидело всего два человека. «Заебись! Неужели я поеду с комфортом?»
Столыпинский вагон напоминает обычный купейный, только окон в нем нет и вместо дверей металлические решетки, а спальные полки деревянные. Правда, есть небольшие оконца с другой стороны коридора, но они обычно закрыты. Мне, можно сказать, повезло – окно напротив меня было закрыто не до конца, и сквозь образовавшуюся щель я мог наблюдать вольные просторы.
Везли нас по направлению Серпухов-Москва. Железнодорожная ветка проходила через мой город. После холодной этапной камеры сильно клонило в сон. Но какой тут спать, когда проезжаешь родные места! Смотрел я на суетливо кишащих людей на платформах. У каждого из них свои дела, свои заботы. И никто из них не подозревает, что на них с завистью смотрит парень, которого лишили свободы, бессовестно и лживо объявив преступником. Какое, оказывается, счастье быть свободным! Идешь, куда хочешь, делаешь, что хочешь. Живешь, как сам того пожелаешь. Никаких тебе приказов, тычек, конвоев. Лепота!
Выгружали нас в тупике на Курском вокзале. Толстый дядька в камуфляже и вязаной маске орал в мегафон инструкцию:
- Вас приветствует московский ОМОН. Вы должны беспрекословно, четко и без малейшего замешательства выполнять наши команды. Вы не имеете права ни на что. Передвижение строго на корточках, смотрим друг другу на пятки. Голову вверх не поднимать. В стороны не смотреть. Шаг в сторону от направления движения колонны будет признан попыткой к бегству. При попытке к бегству стреляем без предупреждения. Всем понятно?!
- Да.
- Встали! Сели! Встали! Сели! Пошли! Быстрей! Еще быстрей!
Я проклинал себя за то, что взял такой тяжелый сидор. Еле передвигаясь по сугробам, я хотел его выбросить. В первых рядах кто-то уже скинул с себя лишнюю ношу.
«Сколько же еще ползти? Ебаный в рот, за что эти мучения? Когда же автозак?»
В автозаке было не лучше. Нас набили туда, как селедок в бочку. Я висел, прижатый толпой, не касаясь ногами пола. Было ужасно душно. Кто-то попытался закурить. ОМОН въебал в нашу клетку баллон огнетушителя. Пиздец, все мокрое, руки-ноги затекли.
Ехали вечность. Я не помню точно, сколько, так как, наверное, терял сознание. Пришел в себя, когда выгружали на тюремном дворике. Та же процедура – пиздюлей и в вокзал.
Вокзал Капотни был больше похож на помойку: кругом валялись пластиковые бутылки, рваные газеты, тряпки какие-то, недогоревшие факела. Не было никаких стеллажей, и зеки сидели на своих баулах. Вот это Москва, бля! Вот это тюрьма!
