Караульные безмолвно несли свою вахту, возле каждого лежало оружие, у кого какое было. Во мраке были видны тлевшие огоньки курительных трубок. Среди ночи завопила какая-то птица, всполошив спящих и охраняющих их сон. Завопила страшно, так похоже на человеческий крик, который также внезапно стих, словно задушенный рукой палача. Постовые вскочили и ринулись выяснять причину переполоха, потом все снова стихло — те, кому было положено спать, вернулись к своим подушкам, а те, кому следовало бодрствовать, пошли к кострам.
Ближе к рассвету стало прохладно, и воздух попрозрачнел, начал светлеть, потревоженный невидимыми пока солнцами. Вскоре показались робкие лучи первого солнца, позолотившие вершины окружающих лагерь деревьев. Люди начали просыпаться. Лагерь забурлил. Не торопясь, сытно позавтракали, снялись и тронулись в путь, когда уже припекать начало. Наемники заняли свои привычные места, и путешествие продолжилось. За этой ночью следовало множество других, почти неотличимых друг от друга. Однажды напала какая-то оголтелая банда голодных юнцов, которые попытались захватить повозку, нагруженную съестными припасами. Наемники без труда отбили жалкую атаку, показав, что деньги, плаченные им, отрабатываются честно. Сам неробкого десятка, Говарди только начал вскипать праведным гневом, осознав, что его пытаются ограбить, вопреки всем законам Прима и Кодексу Торга. Как уже все было закончено — главаря и его прихвостней скрутили, и приволокли на суд к купцу. В дороге купец без весовщиков мог решить, что делать с покусившимися на его добро. Добыть провизию в этом заброшенном краю было трудно, городов и селений встречалось мало. Главарь, в рванье, худой, как щепка, и сейчас еще трепыхался, несмотря на то, что находился в крепких объятиях охранника. Зигурд, у которого глаза начала застилать та самая, знакомая багрово-черная пелена, положил свою крупную, заросшую черными волосами ладонь на всклокоченные, давно немытые космы главаря, рывком поднял голову так, чтобы видеть глаза пленника. Смуглое лицо, испещренное шрамами, было перечеркнуто черной лентой в районе глаз. Малик повязку сорвал и отшатнулся от неожиданности. У главаря были вырваны безжалостной рукой палача глаза — исключительная мера. Если не хватало самой малости для отрезания ушей, у осужденного страдали тогда глаза. Посмертно такого слепца Семерка могла простить и допустить на небесные поля. Гнев Говарди утих, словно залитые водой угли. Приказал накормить пойманных бандитов, слишком уж оборванных, слишком голодных для того, что бы представлять какую-нибудь для них более или менее серьезную опасность. И отпустить с миром. Малик было попытался возразить, но вовремя опомнился — хозяин платит, хозяин и прав. У главаря банды от такого решения судорожно дернулся кадык, словно пытался проглотить что-то. А потом он прошептал:
— Не езжай дальше, купец. Заклинаю Семеркой, не нужно тебе. Домой поворачивай, забудь о торговле. Ты ко мне с добром и я тем же отвечаю. Плохое в этих местах твориться начало. Люди говорят, что везде — возле Буровников, возле Ущелья Водопадов, на Речном перекрестке зверье появляется невиданное, путники пропадают. Астрономы тревожатся — звезды пляшут, время сдвигается, как попало.
Да ты слышал, наверное. Если им не веришь, мне поверь — я слеп, но не глух и не глуп. Отступись, домой отправляйся.
Зигурд усмехнулся, много таких предсказаний он за свою жизнь слышал, да не сбывались они. Только на свое чутье, на свою удачу он всегда надеялся. Сейчас никакой червяк сомнения не грыз, нигде ничего не свербело. Поэтому отмахнулся от бродяги, как от назойливой мухи. Вскоре тронулись далее.
И снова потянулись будни путешествия, почти не отличимые друг от друга.
Сменяли друг друга леса, луга, степи и началась пустыня. Злополучная пустыня Крогли оказалась не такой страшной, как ее описывали страдальцы, чудом выжившие в этих песках. Караван лишь раз попал в пыльную бурю, которая бушевала недолго и стихла к закату. Ночевали среди песков. Опускавшиеся за край бесконечного песка светила раскрасили небо красно-золотыми полосами, бросая на пустыню кровавый отблеск. Дни проходили за днями, ночь сменялись утром, и цель была уже совсем близка. Вскоре на рассвете увидели отблеск главного камня Часовой башни, повеял едва уловимый запах воды, который могут почувствовать только те, кто долгое время обходился минимумом воды и привык себя ограничивать. Через два дня пути появилась хранящая город Башня, на вершине которой темнел неясный силуэт — вероятнее всего, астроном, прильнувший к своему телескопу. Город даже на расстоянии производил впечатление заброшенности.
