Заседание длилось достаточно долго — день начал меркнуть, сменяясь сумерками. Кастыри разошли по своим делам, а Прим поспешил в покои правительницы — обедали всегда вместе, да и другие приемы пищи старались вместе проводить. Как-то не елось по одиночке, лишь, если нужды государственные заставляли, тогда приходилось. Прима уже ждала, сидела в одиночестве за накрытым столом, и, глубоко задумавшись, смотрела куда-то сквозь окно. Слуг отослала, чтобы хоть недолго побыть наедине. Царенок спал в своей комнате под присмотром мамок-нянек. Вошел Прим — и закончилось одиночество. Порывисто поднялась, быстрым шагом подошла — бежать нельзя, не положено даже наедине, обняла, прижавшись всем телом:
— Дня доброго и вечного почитания, господину моему.
— И тебе, Прима, дня доброго. Проголодался я, и горло пересохло — на заседании пришлось много говорить.
Сама усадила, сама предложила кушаний, ухаживала, вилась вокруг.
— Ты печальна что-то? Царенок выматывает? Или случилось что?
— С наследником все в порядке. И пока не случилось ничего. Но, царь мой, печаль грызет мне сердце. Помнишь ли ты имя мое, которое мне при рождении дано?
— Богаданой ты родилась, до того, как Примой моей стала. Ты сомневаешься в моей памяти? — лукаво улыбнулся.
— Нет, как я могу сомневаться хоть в чем-то, что касается тебя. Вот только, — и замолчала, опустив глаза, борясь со слезами — не может правительница плакать.
— Говори, не томи.
— Ты собираешься с Ди Астрани идти туда, где древние оставили оружие?
— Да, я не просто собираюсь — я должен, никто, кроме меня, не может этого сделать.
— Ты, свет мой, никогда не ошибаешься, но сейчас ошибся.
Прим удивленно приподнял брови — он на самом деле не знал:
— Что ты имеешь в виду?
— Я, господин мой, я могу пойти. А ты останешься, ты нужен Миру больше, чем я.
— Ты что такое говоришь, куда ты собралась?! А как же царенок, воспитывать которого должна ты — только Прима может воспитать истинного наследника.
— Прима или Прим — мы оба его родители, пусть и не физически, будь же честен со мной. Пусть я не могу быть ему настоящей матерью, но я — мать всего народа. Я провожала тех девушек в дорогу — тех, последних из клана астрономов, ты не забыл? Я видела, как они смотрят на своих детей, как они прощаются со всеми — они точно знали, на что идут. И я видела, как на них смотрел Ди Астрани — эти девушки — последняя надежда их клана. И ты можешь допустить мысль, что я лишу народ отца, отправив тебя в эти катакомбы?
— Дана, ты не веришь в то, что мы можем остаться в живых?
— Я не знаю, во что верить. Сейчас я знаю твердо лишь одно — ты можешь вырастить наследника сам, без меня и жить без меня ты сможешь, создав новую Приму. Но я жить без тебя не смогу!
Прим встал в волнении, порывисто отодвинув стул — тяжелый, резной, инкрустированный драгоценными породами древесины, резьба больно впилась в пальцы:
— Что ты такое говоришь?
— Ты свет мой, лишь твоим повелением я появилась в Мире, и небесный отец наш знает, для чего я здесь. Мое предназначение — не править вместо тебя, а умереть вместо тебя. Сходи в хранилище ключей, услышь голос твоего небесного праотца. Я теперь знаю. Прим небесный говорил со мной. Идти должна я.
— Нет, нет, нет! Не женское это дело!
— Ну да, а Лентина и Селена — они просто так юбки надевали, да? Они — последние из рода. Нет ни одного довода против того, что я должна сделать. В моих венах течет твоя кровь, я могу взять ключ, и я могу пойти с кастырем астрономов и совершить то, что нужно.
Правитель обнял Приму, такую ослепительную, раскрасневшуюся, такую мирскую в своей попытке утвердить свое право на поступок.
— А как же я? Ты не подумала обо мне? Неужели я смогу жить без тебя, особенно помня, что это именно я послал тебя на смерть? Как я смогу посмотреть в глаза царенку, что я ему отвечу, если он спросит, где его мать?
Любая — физическая или духовная?
— Ты придумаешь что-нибудь. Мир не обойдется без тебя. И ты можешь создать меня заново.
— Ни один Прим за всю историю не создавал себе царицы дважды — я не знаю, смогу ли, и ты ли будешь это.
— А ты пойди в хранилище ключей и услышь повеление своего небесного отца, можешь спросить у него — создашь ли ты меня снова. И покончим с этим. Обед стынет.
Прим не сдержал улыбки:
— Женщина! Даже при гибели Мира ты найдешь повод меня насмешить! Что тебя волнует больше — гибель Мира или простывшая еда?
— Иди, не тяни время, — улыбнулась Прима. Улыбка была грустной, но такой солнечной, что показалось, как по стенам побежали солнечные зайчики.
— Вот знаешь же, что перед твоей улыбкой я устоять не могу.
— Вот знаешь же, что поэтому я и улыбаюсь.
Прим ушел. Правительница вызвала слуг, приказала подогреть все. Сама ушла к царенку, к которому она чувствовала искреннюю привязанность, растущую с каждым днем. И еще она искренне сочувствовала Селене, которой пришлось отпустить своего мальчика одного.
