Кир лежал на утрамбованном полу. Нашла в сумке два куска чистой ткани, намочила, замотала руку себе и мальчику, который пока был без сознания. Мимо пронеслась небольшая стайка крыс. Крысы бежали в одну сторону, громко пища. Лентина вспомнила жирную линию от океана на схеме, подхватила Кира на руки, охнув от тяжести. Сумки с собой взять не придется — руки заняты, и мальчика бы донести, а он вцепился в трубу телескопа мертвой хваткой. А нужно было успеть еще и к Люку и остальным. Задыхаясь, бежала она вслед за грызунами, стараясь не тревожить пораненную руку сына, не чувствуя ног. Серые бегуны не подвели, вывели, в давние времена соорудили себе приличный лаз туда, где раньше была кладовая. В это отверстие легко проскользнул Кир, начавший приходить в сознание. Лентина пролезла с трудом, перемазавшись влажной почвой. Влажной! Нужно было спешить — если вода с такой скоростью проникает в город, от нее надо бежать со всех ног. Выбрались из кладовой, над сгоревшим городом низко висели семь ночных светил, освещая тусклым мертвенным светом мрачные руины.
О как! Вроде бы времени всего ничего провели внизу, а, оказывается, давно стемнело. Кир все еще был вялым, пришлось потрясти его немного, взявшись за хрупкие плечики:
— Малыш! Очнись! Нам нужно спешить! Мы сейчас будем бежать очень быстро, и ты должен мне помочь! Я не смогу тебя нести! Проснись!!
Мутный взгляд прояснился, мальчик кивнул, переложил телескоп из занемевшей ладошки под мышку. Оставалась лишь мелочь — выскользнуть так, чтобы ящер, который, скорее всего, до сих пор сидит на крыше, их не заметил, или заметил тогда, когда уже будет поздно. Осмотрелась по сторонам, покрепче взяла Кира за руку и рванули — побежали так, как до этого никогда не бегали.
Добежали до ближайших развалин и притаились, переводя дыхание. Лентина осторожно выглянула — крылатая тварь и впрямь сидела на крыше, которую немного повело после пожарища и после посадки на нее тяжелой драконьей туши. Кир, заметив дракона, остановился и испуганно замер, пока мать не дернула его за руку, показывая, что нужно бежать. И понеслись вновь, и бежали — зигзагами, прячась среди пожарищ, тяжело переводя дыхание, перемазанные в саже, но пока живые…
Люк лежал неподвижно, при малейшем движении в голове словно что-то взрывалось, нога горела огнем. С трудом оглядев комнату, в которой они расположились, уяснил, что бабулька куда-то запропала вскоре после ухода астрономов. Риччи дышал равномерно, но глаз не открывал. Люк несколько раз потихоньку позвал купца, не получив ответа. Решил лежать тихо, стараясь не привлекать внимание — если вдруг кто-то вдруг мимо будет продвигаться. Над городом нависала тяжелая тишина, порывы ветров и то слышались где-то вдалеке. Костер давно прогорел, но холодно пока не было. Лентина постаралась — укрыла всех, кто оставался, найденными вещами. Тряпки пахли гарью, пылью и мышами, но грели исправно. Протянул руку вниз, нащупал котелок с водой и возблагодарил астрономова праотца за прекрасную дочь. Отпил немного, руки тряслись, больше пролил, чем выпил. Но в голове прояснилось. И подкралась совесть, которая словно спала до того, как весовщик утолил жажду, и зашептала: «Ну, какой ты мужик, отпустил девку с пацаном, а сам лежишь тут, нога у него, видите ли, сломана, голова у него, видите ли, проломлена. Сам должен был охранять, а сам — валяешься… Вот бросят они тебя тут и поделом тебе, ты помрешь, а еще будешь смотреть, как купец мается, будет о помощи просить, а ты даже голову в его сторону повернуть не можешь. Эх ты, а еще весовщик». И шипела, и подзуживала, пока не измотала в конец. Особенно почему-то задевало то, что подчеркивала, шипя — «весовщииик». Люк впал в тяжелое забытье, больше похожее на обморок. Лишь какая-то недремлющая часть прислушивалась к шумам города — так на всякий случай, чтобы хоть знать, от чего умирать будешь, если вдруг подкрадется кто. Долгое время лежали, как две бесчувственные колоды. Потом резко очнулись оба, одновременно, словно кто-то разбудил, весовщику даже послышался стон, издалека принесенный ветрами. Переглянулись, Люк дотянулся до котелка с водой, другой рукой вцепился в нож, оставленный Лентиной, готовясь дорого продать свою жизнь. Купец огляделся вокруг, едва ворочая налитыми кровью глазами, прохрипел что-то неразборчивое, понятно лишь было, что поминал матушку Хрона плохими словами. Прохрипел что-то и вовсе непонятное Люку.
Потом нашел полуобгоревшую палку, постанывая, схватил ее, подтянул поближе к себе. И вновь затаились. В этот раз ждать долго не пришлось: зашлепали, приближаясь, шаркающие шаги. Кто-то бежал из последних сил, вот споткнулся, упал, потом снова шаги, уже не такие торопливые, и свистящее дыхание, срывающееся на хрип. Потом раздался леденящий душу скрип отодвигаемой повозки, которая все еще перегораживала вход в их обиталище — подумалось о бабке, которая куда-то исчезла.
