Перекинув мост поверх земных звуков, он открыл путь для их всеобщей встречи друг с другом. Так же как всё взращённое на земле возносится на небо, так и все голоса земные отправились на небеса языка. Влившись в язык и причастившись к нему, всякий голос стал понятным. Языковое царство небесное стало родным краем для всех голосов; здесь, на небе, они сходились друг с другом. И несмотря на всю свою мощь, язык оставался ненавязчив, как ненавязчива сама тишина.
Древние языки устроены радиально, всегда начинаясь от центра тишины и в него возвращаясь, подобно фонтану, с его струями, бьющими из центра чаши, возвращающимися в него и в нём же исчезающими.
В ранних языках сила всегда шла рука об руку со смирением: смирением и кротостью, поскольку язык едва только появился из тишины, и силой, оттого что ему необходимо было закрепиться, упрочить своё положение, дабы не быть опрокинутым обратно в тишину.
Почти неизменные, подобно глыбам в циклопической стене, стоят древние слова, словно выжидая, что их позовут обратно в тишину - как будто из тишины же их и вызвали. Как если бы над ними ещё распространялась её власть, и оттого они всё время оглядываются туда, откуда пришли. При этом из тишины всегда могло явиться и другое слово - слово более высокого порядка, поправляющее предыдущее.
Ранние языки укрепляли за собой позиции, и потому они были статичны. Отдельные слова стояли на земле подобно столбам, каждое само по себе, почти без всякой связи с соседними. Архитектура языка была вертикальной. Каждое слово погружалось в предложение отвесно и колонноподобно.
Сегодня в языке уже утеряна статичность древних наречий. Предложение стало динамичным, каждое слово торопится за следующим. Иная и архитектура языка: вертикальные колонны заложены низко и предложение отныне задаётся горизонтально устремлённой тягой. "Вертикальные колонны, словно барьер, ещё сдержали бы полёт мироздания, но теперь всё движется горизонтально, по траектории его бега" (
Бросается в глаза, что в древних языках рождение слов из тишины отнюдь не было чем-то обыденным, но само по себе воспринималось как важное событие, требовавшее приостановки течения речи до того, как появится очередное слово. Слова часто прерывались тишиной. Так же, как зарождающаяся река подпитывается из множества притоков, так и в поток предложения после всякого слова вливался новый приток тишины.
Слово древних языков лишь ненадолго прерывало безмолвие. И всякое слово было окаймлено тишиной. И именно эта окружающая канва безмолвия придавала ему индивидуальное обличие и отделяла от прочих слов, ограждая тишиной его индивидуальность. Слова, не имеющие тишины меж собой, лишаются своей личной формы и индивидуальности. Вместо того, чтобы быть индивидуальностями, они превращаются в безликую массу.
В древних языках тишина обитала в паузе между двумя словами. Язык дышал тишиной, выговаривал тишину - в ту самую великую тишину, из которой он возник.
