Древним языкам следует обучать ещё в школе, поскольку они выявляют родственную связь языка с тишиной, её власть над языком, а также целительное влияние тишины на него - яснее, чем это возможно в современном языке.
Необходимо это также и потому, что посредством "бесполезных" древних языков человек обретает возможность высвободится из мира голой наживы и полезности. С древними языками не "своротить гор", но они вводят нас в соприкосновение с чем-то, что лежит за пределами мира чистой целесообразности.
Также важно, чтобы сохранились и диалекты. Человек, привыкший к диалекту, в своей речи или в письме на общепринятом языке не способен безответственно перескакивать от слова к слову.Чтобы войти в стандартный письменный язык, ему каждый раз приходится возвращаться к родному наречию. Для него стандартный письменный язык, не есть нечто само собой разумеющееся и готовое к применению, и когда он, привычный к диалекту, начинает говорить "правильно", то всё равно опирается на диалект подобно тому, как телегу подпирают колодкой. Диалектизмами труднее управлять. Как тишина приостанавливает поток слов и не позволяет языку превратиться в механическую рутину, так и диалект, хоть и в меньшей степени, стоит на страже обособленной индивидуальности слов.
Вероятно, растворение диалектов в общепринятом стандартном языке - причём растворение чрезмерное, далеко выходящее за должные рамки - противоречит сущности языка, а, значит, и сущности человека. Во всех делах человеческих имеется определённое соотношение между качеством феномена и его количеством. Человеческий феномен не может расширяться далее определённых границ, не разрушив при этом себя, и, видимо, к языку это относится в той же степени, как и ко всему остальному.
Человек, чья сущность всё ещё подчинена тишине, выдвигается из неё во внешний мир; безмолвие занимает в нём центральное место. В мире тишины движение совершается не от одного человека к другому, но из тишины в одном к тишине другого.
На полотнах старых мастеров люди выглядят так, словно они только что вышли из бреши в стене; как будто они с трудом пробивали себе путь через неё. Беззащитные и колеблющиеся, они зашли слишком далеко и, кажется, до сих пор в большей мере принадлежат тишине, нежели сами себе. Они замерли в ожидании другого разлома, чтобы вновь отступить в тишину. И кажется, что в тишине их движения встречаются прежде, чем встречаются сами люди. Глядя на группу таких людей, изображённых на работах старых мастеров - людей, словно только что переступивших порог безмолвия - не покидает ощущение, что люди эти собрались в комнате ожидания, готовясь к великому разлому тишины, в котором они смогли бы исчезнуть вновь.
Человеческая ситуация теперь иная. На первый план вышло движение ради движения - движение, достигающее заданной цели лишь по случайности; движение, начинающееся ещё до возникновения такой цели; движение, всегда опережающее самого человека и опережающее настолько, что тому приходится мчаться сломя голову и запрыгивать вперёд, неизбежно наскакивая на других и тревожа как самого себя, так и этих людей.
