В первой главе мы уже рассказали о том, что тишина полностью относится к миру бытия, что её характеризует чистое бытие. Онтологическая власть тишины пронизывает вещи, пребывающие в беззвучности. Тишина укрепляет
Бытие и тишина взаимосвязаны между собой. Времена, лишённые связи с тишиной (подобные нынешним), безразличны к онтической стороне вещей. Их заботят лишь выгода, подручность и революционные возможности последних.
Целое вещи сосредоточено в её бытии, но лишь малая часть целокупного бытия вещи принимает участие в её становлении, и слово, описывающее становление, приближается к действительности вещи лишь в той степени, в какой все части её существа присутствуют в таком становлении. "Бытие относится к становлению так же, как истина - к видимости" (Платон, "Тимей"). И хотя нынче бытием, кажется, озабочен экзистенциализм, однако на деле он рассматривает не само бытие, но лишь части его, его атрибуты: такие как ужас, забота, смерть, уязвимость; всё перечисленное искусственно преувеличивается им и возводится в абсолют с таким размахом, что в результате атрибуты поглощают собственно бытие.
Всякий объект таит в себе пласт действительности более глубокой, нежели обозначающее данный объект слово. Этот потаённый пласт раскрывает себя перед человеком лишь в тишине. Человек непроизвольно замолкает, увидев объект впервые: храня молчание, он вступает в отношения с той действительностью объекта, которая существовала задолго до того, как язык нарёк его своим именем. Безмолвие - это дань уважения объекту.
Потаённый пласт действительности не подъёмен для человеческого языка.
Человек ничего не теряет, поскольку не способен описать этот пласт словами. Что важно: при помощи таких в буквальном смысле неописуемых залежей действительности он вступает в связь с изначальным состоянием вещей, существовавшим до пришествия языка. Более того, потаённый пласт действительности свидетельствует о том, что вещи не являются делом рук человеческих. Будь вещи обязаны своим появлением человеку, язык знал бы о них абсолютно всё.
В мире, где тишина по-прежнему в силе, всякая отдельная вещь привязана к ней крепче, чем к остальным вещам. Будучи самостоятельной, вещь эта принадлежит себе в большей степени, чем это было бы в лишённом тишины мире - в мире, где вещи соединены между собой, но более не имеют отношения к тишине. В мире тишины вещь напрямик предлагает своё бытие человеку - она предстаёт перед ним так, точно её намеренно вывели из тишины. Вещь ясно проступает на фоне тишины, и оттого нет нужды добавлять что-либо для её ясности.
Брошенный с необъятных просторов тишины взор способен охватить всё целое, а не только его отдельные части, ибо он всматривается широким и всевидящим оком самой тишины. Слово, возникающее из неё, охватывает объект с силой, изначально присущей ей, отчего часть такой силы передаётся сущности этого объекта.
