– Об аварии, о том, где я сейчас нахожусь. О моей работе. –
Из четырнадцати дней у них оставалось еще шесть. Обычно к этому времени родственные души решали, какой будет их дальнейшая жизнь: останутся ли они друзьями, захотят ли быть любовниками, или им лучше вообще прекратить общение, как только связь перестанет быть хрупкой и риск физического недомогания исчезнет. Разум некстати подкинул воспоминание об отце: тот по истечении двух недель заявил, что они с Эсин, его родственной душой, останутся друзьями, а спустя несколько месяцев все-таки уехал в Стамбул и поселился там насовсем. Впрочем, в случае Саши исход мог быть только противоположным.
– Скажи, как я могу помочь тебе.
Сердце Саши вдруг забилось быстрее: то ли из-за ее тона, серьезного и решительного, то ли заботливого взгляда, к которому он не привык, то ли потому, что, желая ободрить их обоих, она взяла его руку в свои и гладила тыльную сторону ладони большими пальцами.
Он покачал головой. Он сделал, как сказал психолог: начал с малого и доверился свой родственной душе, но понятия не имел, что сейчас ответить. Ни один из вариантов, приходивших на ум, не казался правильным. В конце концов Саша сказал, постаравшись придать голосу мягкости:
– Дай мне время. Я только начинаю осознавать, как изменилась моя жизнь.
Глава 7
У тебя нет души. Ты – душа. У тебя есть тело.
От боли, пронзившей ногу после падения, из глаз Эли едва не брызнули слезы. Врачи, которые сразу поспешили ей на помощь, сообщили, что ей еще повезло: по крайней мере, удар пришелся не на голову, как их вчерашнему пациенту. На коленной чашечке появился большой синяк, но спустя пару часов ходить было уже не так больно. Бросив джинсы в стирку, она вернулась к себе в комнату и села у пианино. Пальцы сами легли на клавиши и извлекли несколько простых нот вступления «К Элизе». В детстве она часто говорила, что хотела бы сменить имя, чтобы такая красивая мелодия оказалась посвящена ей. В итоге в качестве компромисса родители стали звать ее Элей, что было «почти как Элиза», и никаких официальных изменений не последовало.
К двадцати шести годам она верила, что хорошо научилась разбираться в эмоциях людей. Переменчивый характер тети Ники научил ее пристально следить за выражением глаз, движением губ и тоном голоса, который мог быть обманчиво мягким, но самом деле скрывал злость или опасность. Со временем для оценки ситуации ей нужно было всего пару мгновений, и она знала, когда дома нужно вести себя как можно тише, а когда можно поделиться новостями или поиграть на отцовском пианино. С малознакомыми людьми приходилось сложнее, но ошибка, однажды допущенная в прошлом, научила ее всегда быть начеку. Это помогало и на работе, и при встречах с молодыми людьми, также бывшими в поиске. Она называла это проницательностью, Зоя и Сеня – «паучьим чутьем» в честь Человека-Паука. С момента пробуждения связи Эля пристально следила за Сашей, боясь, что в любой момент его самочувствие может ухудшиться, особенно после инцидента с кровотечением. Однако его поведение в последующие дни говорило об обратном, и она возвращалась домой, прокручивая в памяти их разговоры и улыбаясь при мысли, что все шло хорошо.
И теперь оказалось, что на самом деле их чувства не совпадали.
По пути домой Эля прочитала, что дискомфорт, подобный тому, что описывал Саша, могут испытывать люди, чья связь пробудилась в экстремальных или опасных ситуациях или на пороге смерти. Этой теме были посвящены несколько классических романов и древних поэм. Сейчас, согласно статистике, количество таких случаев было минимально и часто связывалось с нехваткой личных встреч или другими причинами, вроде прежней взаимной неприязни или разницы в образе жизни. Возможно, Саша был прав и ему станет легче дома, после выписки. Это обнадеживало, но не могло полностью успокоить ее. Мысль, которую Эля гнала от себя прочь, была безжалостно простой. Что, если в какой-то момент она, сама того не замечая, допустила ошибку?
Музыка в этот момент не могла принести желаемого облегчения. Перебравшись на кровать, Эля прижала колени к груди, обхватив их руками, и погрузилась в воспоминания о встречах с Сашей, анализируя каждое слово, прикосновение и взгляд, которыми они обменивались. Не обращая внимания на собственную радость в те моменты, она пыталась представить, какой выглядела в его глазах. Открытой и дружелюбной – так ей хотелось думать. Или нелепой и громкой – чего она боялась.
Здравый смысл подсказывал, что Саша дал бы ей понять, если бы что-то было не так. Из разговоров с Софьей и Михаилом Леоновичем она усвоила, что ему было чуждо лицемерие, и точно не видела признаков скрытого раздражения. Наоборот, было что-то трогательное в том, как он пытался скрывать от нее смущение. Дядя называл его гордым… Возможно, эта гордость и мешала ему попросить ее о помощи сейчас.
