Внезапно мне вспомнились слова Ноала: «Смерть одного человека – трагедия. Смерть миллионов – статистика». Выходит, демиург прав: совершать идиотские подвиги ради одной Машуры проще, чем ради целого мира, который я и узнать-то толком не успел.
Однажды, еще когда Вовка жил у бабушки, один из наших флудов зашел так далеко, что мы принялись рассуждать, мог бы каждый из нас пожертвовать жизнью и ради чего. Вован заявил, что мог бы спрыгнуть с крыши своей пятиэтажки, если бы знал, что мать тогда бросит пить. Я возразил, что это дурь, потому что Вовану тогда будет уже все равно. Друг набычился и предположил, что мне самому слабо спрыгнуть. Я заявил, что не слабо, если внизу будет проходить Гена, и я угожу ему прямо на голову. Только все равно это дурь, потому что проще в тех же целях использовать кирпич. Мы чуть не поссорились, но потом решили взглянуть на проблему шире и сошлись на том, что неплохо было бы отдать жизнь за родину, чтобы потом о нас сняли кино, и родаки осознали, какие же они идиоты.
Наверное, посвяти я своего друга-романтика в сегодняшнюю ситуацию, он спросил бы, а не слабо ли мне отдать жизнь за чужую родину. На что я мог бы ответить: «Не слабо, но дурь, потому что спасти ее я смогу только выжив»…
Я поднял Машурины перчатки, повертел в руках, примерил одну – она едва налезла на пальцы. Зачем-то понюхал – шерсть слабо пахла чужими духами, наверное, «теть Лениными», и еще чем-то неопределенным и вроде растительным. Я закрыл глаза и представил себе зеленые листья-одеяла, качающиеся за окном, которое тоже качалось – вместе с «осиным гнездом» – на волнах теплого ветра. Шерсть чуть покалывала и приятно грела пальцы – будто они снова касались щеки Машуры.
Жужжание сзади раздалось так неожиданно, что я подскочил на месте, издав недостойный спасителя мира сдавленный писк. Черный блестящий диск выкатился из-за барной стойки, подъехал к кучке осколков на полу и начал их деловито поглощать. До меня дошло наконец что это робот-пылесос, и сердце вернулось из пяток на причитающееся ему место. Я стянул перчатку со вспотевшей руки и засунул во внутренний карман. Чуть подумал и отправил туда же вторую. Встал и направился к красной панели в стене.
Когда Женетт с «дочуркой» вышли из лифта, я уминал остатки пиццы с тунцом. У дракона оказалась ими вся морозилка забита, а микроволновка доводила кушанье до кондиции за десять минут. В черных волосах Машуры дотаивали последние снежинки, щеки разрумянились от холода – прогулка, несомненно, пошла ей на пользу.
– Лиан! Ты еще здесь! – взвизгнула девчонка и, не успел я ответить что-нибудь язвительное, выбросила вперед спрятанную за спиной руку.
– Хрясь!
Что-то холодное и мокрое ударило мое запястье. Кусок пиццы, который я как раз собирался укусить, плюхнулся на пол, а в рот мне прыснуло льдинками и вкусом зимы.
– Ой! – Машура хихикнула в ладошку. – Прости, я не хотела. Женетт только что научила меня делать снежки…
Значит, уже просто Женетт? Я отер лицо рукавом, подобрал пиццу с пола и принялся оглядываться в поисках тряпки.
– Не надо, тут все потом уберут, – остановила меня дракон. Видно, робот был еще и моющим. – Надеюсь, еда тебе понравилась.
Я молча кивнул. Машура перестала улыбаться, в воздухе повисло напряжение.
– Ты принял решение? – спросила напрямую Женетт.
Я снова кивнул. Взгляд Машуры, казалось, выжигал на мне узоры, как паяльник по дереву. Я стал смотреть на ее отражение в зеркальном мраморе пола – так было легче.
– Вы сказали, – тихо обратился я к дракону, – когда отдавали мне волчок, что я получаю его и власть над миром почти бесплатно. Почти, – повторил я с упором на последнем слове. – Не кажется ли вам, что инфляция в нашей сделке растет со сказочной скоростью?
Черная Женетт в отражении ничуть не смутилась:
– Ты сам определяешь цену, Лиан. И сам решаешь, будешь ли платить.
Я вздохнул. Вот так всегда с этими взрослыми. «Ты сам во всем виноват». «Пора уже научиться отвечать за свои поступки». «Будь мужчиной». «Вынеси мусор»… Э-э, о’кей, последнее уже из другой оперы. Хотя разве дракон не посылает меня вычищать ее собственную грязь?
Я застегнул куртку, чувствуя теплый шарик Машуриных перчаток внутри, и спросил:
– Как мы попадем в Илламеду?
Признаться, ни разу в жизни я еще не видел, чтобы человек так радовался моим словам. Уроженка Среднего мира пустилась в пляс, посрамивший бы австралийских аборигенов. Последнее антраша завершилось воинственным воплем и скачком в мою сторону. Мгновение я отбивался от повисшей у меня на шее Машуры, потом сдался, и мы оба повалились на пол. Женетт, заложив руки в карманы пальто, спокойно взирала на щенячью возню.
– Я знала, что ты настоящий, хоть и обыкновенный, – щекотно прошептала девчонка мне в ухо и наконец вскочила на ноги. – Госпожа, мы готовы!
Дракон улыбнулась:
– Дай хотя бы Лиану подняться.
Когда я кое-как привел себя в порядок, Женетт объявила:
