Триумф корпоративной экономики составил одну из главных исторических тенденций США конца XIX — первой трети XX в. Среди исследователей традиционно дискутируется вопрос относительно следствий реструктуризации и монополизации американской экономики после Гражданской войны. Представляется, что корректный ответ на этот вопрос требует различать как минимум три следствия — экономическое, социальное и политическое. Что касается экономического следствия, то оно характеризовалось впечатляющими достижениями корпоративной Америки. К 1900 г. США прочно стали главной промышленной державой мира. За последние три десятилетия XIX в. протяженность железных дорог в стране увеличилась в 7 раз, производство чугуна — в 8, добыча угля — в 10, выплавка стали — в 15 раз. Ведущая роль в экономических достижениях принадлежала корпорациям Рокфеллера, Карнеги, Форда и, конечно, железнодорожным королям, в большинстве своем типичным нуворишам.
Глубоко противоречиво социальное следствие монополизации. В ходе ее сложилась новая социально-экономическая элита, разрыв между которой и основной массой населения постоянно углублялся. Резко возросшее национальное богатство Америки (валовый национальный продукт увеличился с 1870 по 1900 г. в три раза при росте населения в 2,3 раза) распределялся крайне неравномерно. Реальные доходы промышленных рабочих, руками которых создавались новые богатства, выросли за 30 лет в 1,4 раза — цифра несоизмеримая с тысячекратным ростом состояний владельцев корпораций[507].
Противоречия характеризовали политические тенденции эпохи монополизации. С одной стороны, сохранялись все демократические политические институты и конституционные нормы предшествующих периодов. К ним добавились и некоторые демократические нововведения, в первую очередь австралийская система голосования. С другой — в южных штатах с конца XIX в. были введены избирательный налог и ценз грамотности, лишившие большинство негров права голоса, одного из главных завоеваний Гражданской войны. Не менее важным в процессе развития политической власти было то, что новые богатства дали экономической элите дополнительные рычаги воздействия на властный механизм. При этом она пыталась активно как никогда непосредственно внедриться в политическую власть. Согласно новейшим данным, социально-экономическая элита постоянно наращивала уровень своего представительства в верхнем эшелоне исполнительной власти и дипломатической службы: 1861–1877 гг. — 81 %; 1877–1897 гг. — 86,8 %; 1897–1913 — 91,7 %[508]. Представители и выдвиженцы (менеджеры и юристы) корпоративного капитала абсолютно преобладали в исполнительных, законодательных и судебных органах власти в периоды правления как Республиканской, так и Демократической партии.
Роль самих партий в рассматриваемый период также резко возросла, и многие исследователи называют его периодом партийного правления. В эволюции двух главных партий выделились следующие важные тенденции: во-первых, обе партии оказались в финансовом и организационно-функциональном отношениях тесно привязаны к корпоративному капиталу, во-вторых, в их руководстве и организации практической деятельности возобладали методы, характерные для бизнеса. Последняя тенденция стала обозначаться как боссизм: партийные боссы среди и республиканцев, и демократов прибрали к своим рукам власть, сравнимую с властью промышленных и финансовых магнатов в бизнесе. Идеологические и политические различия между партиями сузились как никогда. Географически Республиканская партия доминировала в северных, а Демократическая партия — в южных штатах.
Среди трех ветвей государственной власти наибольшим весом пользовалась законодательная. А в ней на главную роль выдвинулся сенат. В рядах американской элиты сенаторы пользовались таким же престижем, как владельцы промышленных и финансовых корпораций. Последние и сами устремились в сенат, так что на рубеже XIX–XX вв. последний стал известен как “клуб миллионеров”. Наряду с финансово-промышленными магнатами в сенате выделялась группа партийных боссов (подчас они и сами были миллионерами и адвокатами крупных корпораций). Боссы-сенаторы рассматривали президента США как свою креатуру и слугу, а большинство президентов не покушались на фактическое распределение полномочий между исполнительной властью и сенатом.
