Станет лед на реке – потянутся над дворищеми и по опушкам, неда-лечь селищ, сблазнивые дымы, – добро коптити свеженю при морозном ветре. Отроки, угождая старшим, пошмыгивают, быц-цам мыши в подклети, блестят на угощенье очьми. Сей порой ожиданий любил князь Мирослав ходити сели-щеми, размовляти со встречными, братничати в избех, идеже случится. И се его словы: «Иачаток зимы – время дум о предстоящей жизни, како и начаток старости. По весне украсят мужа воспомины о свершенном». Любил еще (Мирослав) одаряти детей в Новогодье и гридям велел поступати так же, нередко дознаваясь, кто сколько дал. В добром обычае много радости для детей.
Але не вернутись уже к былому, глубоки о нем вздохи. Схлынуло прежнее, явились дни изгнания и терпения без надежды; чувства съежились, мысли окоченели, холод, холод пронизал насквозь Русьскую землю.
Не тщись сведати Судьбу, проникнути в тайну; стар и бессилен, повержен и растоптан познают ее; во младости и зрелых летех Судьбы не ведают, зрят лишь дщерей ее – то красивых, то безобразных, то богатых, то нищих; сопрягают с болью или с радостью, а с истиной не сопрягают; яко бози лишены образа, совпадаю-ща (с ними), сице Судьба не совпадает с днями ее и плодами, иже обретаем в муках. И вот порок и лицемерие среди людей: поклоняются Небу, але ползают впотьмах по земле; хвалят Правду, но утешаются ложью; никнут пред властью, ненавидят же власаь имущих; восхваляют совершенных – и стоят на пущ ищущих совершенства, проклиная их; славят любовь, но давят ее в своих душех, мудрствуют об умеренности желаний, похотям же не ставят предела.
Першую зиму изгнанья князь Мирослав прожил в стане Могуты на Угре, во глухом бору, за топями и багнищами; из них иные не замерзали и в лютую стюжу. Зимовал Могута тамо неколько лет кряду, поставив городище с вежами и крепкими стенами, при двух капищах – Даждь-богу и Перуну.
Горько недоумевал Мирослав, – долго сбиралась, да нежданно быстро пришла беда, и сразу опустело округ, и переменилось житье, и повраждебнело пространство. Несправедливость на ладони, а истоки – идеже? Жуток и дик смех пианого при погребении, не дик ли и праздный день обыкшему тружатись? Подолгу беседовал Мирослав с волхвами; сбежалось (их) отовсюду немало, спасаясь от смерти; и быша иные с женами и детьми, жили тесно и скудно, яко и другие в стане; в тепло промышляли сбором грибов, ягод и орехов, чистили дикие борти, рыбалили и охотились; пред градом, на подсеке, сеяли жито и горох, и оепу; чинили упряжь и лепили горшки, не отступая обычая, – ведь всякая вещь, подобно человецу, должна следоватп обычаю и только так хорошо служит своему назначению. Быша иные из волхвов не в унынии и не в радости, но в покорности Року; говорили: «Идеже сы-скати прибежище от времён и обиды своей, если лица округ в тех же слезех? Дни (наши) – умножение мук, и никто не снимет проклятия». И говорили еще, мешая вздорное с истинным: «Человец алчен, алчно всё, вышедшее из утробы, нет пределов ненасытю; не может не грабити и не обижати ближнего, ибо в том его жизнь; съест себя изнутри, а после примется за остальных; станет обирати и обижати землю и воды, и лесье, и небо, и пропадет воздух, и воды исчезнут, како исчез-к ro и пропало доверие человеца к человецу. Посильно ли бозем возвысити (нас), коли ищем унижения? Могут ли спасти, коли требуем смерти? Але Судия поставлен всем хищным. Единожь в одиннадцать тысяч лет, подчиняясь закону звезд, идет Завоеватель; идет со стороны солнца, и тень его, достигая краев земли, погло-щает (его) самого. Сгубив всех, хоронит себя».