Однако продолжю о Мирославе. Оворотист, укараулил Володимира на обратном пути из Заславья; ехал великий князь мрачен, уронив поводья, много поперед провожатых; и завалили просеку подрубленными прежде деревами, скочили из засады с превеликой отвагою и перебили охрану, а Володимира связали и с ним Иоанна, епископа, Феодора, боляреца, будутинского старейшину, и Дермелу, княжа писца. И шли весь день без передыху ко стану Могуты, боясь погони, и остановились в овраге, и, развязав, кормили и поили полоненных. Узрев Мирослава, Володимир удивися. Рече Мирослав: «Давно не виделись, князю. Велми преобразился». Отвещал Володимир с усмешьем: «Се время, брат Мирославе. Мы не считаем, черти ведут дням усердный счет». Рече Мирослав: «Не время старит, но тяжкая совесть, ты же в грехах, яко шкодливая коза в репьех». И понял Володимир, что ожидает (его) недоброе, и спросил, станут ли казнити; услыхав, что лишится головы, рече: «И слава богу, ибо устал, а дело не вяжется. Хощеши лутше, а выходит еще хуже, не узнаёшь (своего) указа; даю, чтоб утереть слезы, а плачют еще громче». И попрекал Володимира Мирослав, и прослезися (тот), кивая согласно: «Повсюду ходят нечестивые, когда возвысились ничтожные из сынов человеческих [305]. Рекут: великий князь – хозяин слугам, аз вижю противное: холоп им, не дальше, не выше их не возможет. Добрын остерегал: напрасно волостьми оделяешь, платити должно за службу, попомни, разжиревшие коты мышей не ловят. Истинно, але идеже (взяти) столько серебра? Давал бы на срок откупати полюдье, так ведь взмутят общины, оберут до нитки и кукиш в карман положут. И Христом зря в глаза колешь, – сами люди изверились и усомнились. Ни Перун, ни Могожь лутшего не обещают, о завтрем не говорят. Вот за тобой и Могутой тысячи, но за мной больше гораздо». Возмутися Мирослав, пеняя за насилия и за бесчиния епископов. Отрече Володимир: «Правда суща. Змеи округ мя, напитана ядом лесть их. Сунул палец, ухопили руку. Своеволят, мало десятины, холопей подай. Хощю законы строгие и для боляр-цей, и для епископов; пока же бранюсь с тобою и Мо-гутою, и другими мятежеми, могу ли утеснити своево-лей? Разделена Русьская земля и гибнет. Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; всякий град или дом, разделившийся сам в себе, не устоит [306]. В разделившемся доме не найдешь справедливости, сыщеши лишь глаголы о ней». И паки обличил Мирослав великого князя: «Чюжа правота чюжого взгляда. От безнадежья в людех гибнут бози. Не от правоверей, но от христов смута. Замахнулся на святое, и не простят, и не успокоятся, доколе не вернут обычай. Буди прозорлив, неповиновение от людей, иже терпят неудоби в доме своем; не строгостию манишь, развратом прельщаешь. Сказано: «Претерплю глад, выстою в брани, але не вынесу пустоты в доме, одна жена замучит мя жадностию, нескромностию и лихоимством души». Ужасны времёны порушения обычаев – что ни день, переменяются князи, и роды, разбредаясь, теряют надежду и силу, и равнодушно покоряются соседним племенем». И ударил Володимир ся в груди: «Ужли обманут чюжою мудростию? Изречено: хороший новый дом построит, кто без сожалений сожжет старый. Мы же не сожгли; на полпути (всегда) полно недоумений и скорби. Да и кто прозрит незримое? Кто скажет, что добро и что худо? Слабое становится сильным, а сильное слабым, телесное бестелесным, а бестелесное телесным, пагубное полезным, а полезное пагубным. Из-под черных туч солнце блещет невиданно ярко, так стоит ли осуждения свершенное с умыслом: коли уж смертны, послужим к бессмертию рода своего?»