Обострившись зрением, взирааше Мирослав на дружин князя Могуты с любопытьем, переполняясь отрадою: не сварятся и не пеняют друг другу столь часто, яко волхвы, не дерут один одного за власы и мордой о пень не тычут, не доносят мелко друг на друга, не попрекают прежним, не ропщут на тяжкости, – покинули ведь домы, оставили и отец, и жен, и детушек на понукание и глумление, кровию несут полюдье за верность обычаям. Але боль сердец всколыхнет ся песней у очага. Се вьюжит за бревенами, и темь непроглядна, и сто поприщ до ближнего селища, бородачи же, прокопчены дымом, пред огнеми вплетают души в узоры пения. И ознобишься, внемля, от счастия, слеза набежит – не спросится: се опоры могучие и несгибаемые.
Ой, реченька-реченька, чему ж ты не полная, чему ж ты не полная, чему ж ты не вольная?
Голос, высок, задрожит явором, вострепещет, замается тревожным почутьем:
Береги высокие, стеженьки далекие. Далеко до морюшка, близенько до горюшка.
И снова раздольно, в твердом и грозном единенье судьбы:
Ой, тученька-тученька,
ой, кручина-крученька,
полюшко широкое,
полюшко раздольное,
идеже спят – не пробужаются.
И паки един глас, звезда в бездонье ночи:
Не сыскати в нем ни дома родимого, не сыскати ни сына малого, -
лише пепел грызет мои глазыньки.
И внове хор, кряжисто и густо в неизбывной тоске; и тонко, что колоколец, звенит над краем многоголосна:
Ой, мати-матушка,
моя родная сторонушка,
мачеха моя, моя зазнобушка.
Не ищи мя средь пахаря,
не ищи мя средь пастыря, -
ищи средь ветры буйныя,
ищи средь ночи темныя.
Нож булатный во рученьке
пашет младость мою безотрадную.
Ныне (уже) не услышишь подобного пения по Русь-ской земле, – лишено пестрого многоголосна и вольного сказа, всякий раз разного, по чувству заглавных пёвцев, – отринуто христами, яко молитвы Могожи; песнопевцы пестовались прежде волхвою, им первым наделяли в общинех землю, из них ведь и скомороси 304.
Весною, накануне выступления в поход, князь Мо-гута судил дружин, уличенных в бражнех. И построились полки с хоругвеми, и на виду их лишили бражников оружия и коней, и было тяжким позором. В тот час пришли люди Мирослава и реша: «Вчера в ночь умре внезапу Рогнед, и хранят в тайне, послали вестника в Кыев, ждут приезда Володимира».
Рече Мирослав к Могуте: «Пойду, незрим, с малым отрядом и схвачу Володимира. Уверился, еже безнаказан, але взывают к отмщенью неповинные жертвы». Отрече Могута: «Трудное замыслил. Коли же исхитришься, будут ужо нам и заложники. Вызволим из темниц правоверей». И выступил Мирослав без промедления, и встал в лесех по дорогам к Заславью, але спозднился: миновал уже их Володимир. И погребли Рогнед по христианскому обычаю в каменной колоде, и се словы Володимира на тризне: «Мнозих любили, ища притулы и услаждениа; острую рану в сердце недоумением оставил не тот, кто любил в ответ и проникал (наши) думы, но с кем не утихала боль и было крайне одиноко». Примечательно, але не в пользу Володимира; другие из повестящих, приводя словы, славят великого князя. Глаголют с восторгом: ищет людей человец, ибо хощет разделити и боль, и радость. Аз же не восторгаюсь: ищет, але не ради благодейства, но услаждениа себялюбиа деля. Примечено премудры-9Ми: сокрывший радость от других в слове, понесет ее (людям) в деле, переживший боль только в себе, не причинит ее другому. Душа умирает без отзвука в другой душе; ищет человец человеца – се правда. Але ведь и палач ищет жертву, и господин себе холопа. Не тороплюсь вынести из души, дабы не обнйщити ся; кричащий тотчас в ответ порочен: дано врэмя ласкати любимых, дано время глядети на мертвых, дано время размышляти об Истине. Боюсь повестити своей скорбью, – лживо.