Его деяния не принадлежат уже ему; желания вознесли и желания погубили, но что человец без желаний? Узнав о смерти Володимира, Мирослав воскли-ца: «Умре ворог мой, кого ненавидел больше других, и се горюю. Странно горе мое не разделити, але человечно оно». И было – как бы внезапу замерло пение птиц, жутко умолкло округ и смешалось в сомнении. Уходили многославные вожди племён, и леты погребали память о них, и не скорбели юные побеги о вырубленных рощах, – в первые же дни терзает взор пустота: бе хозяин – и нету, бе властель – и явилось подобие его. Смерть простого людина оставляет боль в сердцах близких, смерть великого мужа завершает времёны; исторгая тем скорбь безмерну и необъятну о минулом, рождает и новую надежду. Но пусто во дни погребениа, и дрожит каждая душа о себе, прочь гоня видения о недалеком. Рече еще Мирослав: «Жил Горим – был хулим, умре Горим – все ушло с ним. Много беды причинил Русьской земле Володимир, але ведь на свой лад пекся о благе ее. Не тако ли и мы заблуждаемы в желаниях? И не в том ли порок человеца, лишивший сна и надежды: стремитись к одному, а творити другое? Мечта николи не подобна достигнутому».
Во имя правды признаю свою ложь, если увижю (ее). Кто не сознаётся во лжи, смеет ли поминати правду? Починал Володимир под сенью Добрына, удивляясь, еже одни латки, а пекут блины разно. Глаголил тогда ко гридям от науки наставника: «Зачем вы, если хотите думати моим умом? Одну тень мне подарило солнце, ужли другой обязан подаркам, иже раздаю, и плетям, кыми учю ослушников?» Але со временем забылась наука: коли развращати, развратит ся и самый непреклонный, коли изо дня в день внимати льстиве-цам, утратит меру и самый разумный.
Привязали душу христы, стянули цепеми лжи, але во всю жизнь (Володимир) не доверял Христу; полагая, еже души умерших (праведников) во всякий час стоят над живыми, многие из молитв обращал отай к духам тьмы, они же, как известно, не внемлют человецу; любил починати дело, коли из лунного серпа не скатывается яичко; причину всякого мора находил в том, что поганят протекающие воды; услыхав о неком ярыжке, помочившемся в Реку, велел бити его едва ли не до смерти.
Признаком мудрости считал Володимир краткость суждений, Впроси у нъ однажды некий сурожский князь: «Ни конца, ни краю твоей земле, скакати – не обскачешь, летети – не облетишь, како же управляешь?» Отрече: «Изменяя привычку». Другой раз рече к нъ свейский конюг: «Мы, свей, ловчее, и скоро вершим всякое дело. Русьские просторы располагают к лени ума и тела. Большое колесо и медленнее раскручивается, и медленнее останавливается». Отрече: «Але ведь и дальше везет».
У каждого племени свой путь; все вышли из одного и, разойдясь лучеми солнца, сойдутся в одном, и каждое (племя) осветит и согреет мир. Но не суетным ожиданием, а Еечной заботою обо всех и тяжким тружени-ем ради истины.
Идеже Русьская земля ныне, куда повели ее хрис-ты? Быша могучи духом словеньские племёны, а ныне торят чюжие тропы: сытят их ложью, умиротворяют бесчестием, одушевляют посулами, одаряют словеми Христа и казнят от имени его. Но сколько бы ни блуждали, вернутся к истоку и вновь обретут свою правду, ибо в ней – они сами; переварят вредную пищу, еже съедена неволею. Мнозие погибнут, пока (это) случится, но скажут уцелевшие: меж человецем и боземи не бы-ти посредникам: человец починается в божьем, (он) часть мира, равная со всеми частями, и продолжение в оба конца; (он) служит вечности обретением совершенства в преходящем.
О скорби скорбей, дайте досказать внятно, не истекайте, словы мои, в слезы и в молчание, доколе не окончу.