Измучен ночной тишиною и вечерьем судьбы, говорю запоздало: живи, как бы вечен; пугаясь смерти, (ничего) не доведешь до конца; не оставившие плодов, хотя бы цвета, зряшны, и се не оспорити в поколениях. Велика любовь и безмерно счастье любви неомраченной, але и любовь пуста – голое дерево, коли не сыскать плода меж ветвей. Не возношусь: кто есмь? и что есть богатье мое в сравнении с богатьем людей и времён? Не дорожу собой, что жизнь моя? – не удержит и дня, другому уготовлю место. Болью пишю – лишь кровь оставляет следы; ожерелье из слез окаменелых повесьте у сердца в память о Мирославе, ибо страдал вместе с ним. Имени же нет у меня.
Жизнь приснившаяся и (жизнь) наявленная. И во сне протекает в радостях и в огорчениях, в обретениях и утратах, – отличити ли подлинную? И в одной добро или зло сотворится, и в другой, и в одной желание настигнешь или упустишь, и в другой тоже, – когда жил? когда радовался? И в одной друзии и вороги, и в другой, и в одной заблуждение и прозрение, и в другой, – идеже суть? в которой из них? Але вот различие: аз сберегаю сон, явь же сберегают люди; и коли ни в чьих очех не отразился мой лик, и мое свершение не обратилось в ступень для восходящих вслед, (то и) не бысть наяву, а все приснилось.
Противоречием отмечены древлие письмены. Их краткость – удар стрелы после долгих хождений в поисках добычи, вздох о пережитом во всей жизни. «Возбуждающие красоту и любопытство сеют неспокойное. Мудрости обременительно полное знание, а полному знанию обременительна жизнь. Красота делает чело-веца забывчивым и отрешает от заботы. Малое знание пагубнее невежества, а самодовольство хуже страха»… Але ведь и другое прочтешь в «Изборнике поучений»: «Ум себя губит и воссоздает. Красота себя исчерпывает и нарождает. Процветают же народы, у которых больше мудрецов и больше сказаний».
Когда дождь и ветр, и сосна, раскачиваясь, скребет ветвью о ставень, и всё в доме спит, думаю о прежних людех: нечто ведали, о чем утаили. А коли и поведали немногое (из сокровенного), како истолковати гордые их словы, бередящие и боль, и радость, и тоску, и новую надежду?
1 Символика, связанная с древнеславянским языческим культом. Знание предков рода в пяти поколениях считалось, как видно, условием духовного совершенства.
2 Не совсем ясно, какие события имеются в виду. Во всяком случае римский император Траян (98 – 117 гг.) пытался овладеть междуречьем Дуная и Днестра, однако войны против племенного союза венедов, в котором славяне занимали выдающееся положение, приняли затяжной характер и не привели к намеченной цели.
3 Со II века аланы проникают до Дуная. Сначала они вряд ли серьезно тревожили римские гарнизоны, но затем, рассорившись, повели против империи большую и успешную войну, нанеся римлянам ряд крупных поражений. В 242 г. аланы разгромили во Фракии войска Горднана III.
4 Речь идет о собственно готах, первоначальных готах, которые в конце II – начале III века, возможно, по указанным причинам дзинулись от берегов Балтийского моря на юг. В IV веке готы, обеспечив себе сильные позиции в союзе кочевых и полукочевых припонтийских племен, дали название варварской диктатуре, державшейся на непрерывных грабежах и войнах.
5 В доступных нам источниках не упоминаются Славье и Горад как центры славянских племенных образований, хотя арабские историки единодушно называют два крупных торгово-поли-тических центра Древней Руси, правда, уже в более позднее время, – Джерваб (в другой транскрипции Хордаб или Хадрат) и Селябе. Славье и Селябе, Горад и Хадрат близки по фонетическому звучанию, хотя, разумеется, на этом основании трудно утверждать, что в рукописи и в арабских документах говорится об одних и тех же городах.
6 Среди ученых до сих пор нет единого мнения о прародине славян. Одни ищут ее в Северном Причерноморье, другие доказывают, что она на Нижнем и Среднем Дунае, третьи называют Северное Прикарпатье, иногда Висло-Одерское междуречье, бассейн реки Припяти, Закавказье и Северный Иран. В известной степени все они правы, ибо праславяне, сначала охотники-кочевники, а затем и оседлые земледельцы, мощный этнический поток древних времен, прошли за тысячелетия своей сложной истории все указанные территории.
Весьма любопытно, хотя и крайне двусмысленно упоминание о «сарматах, говоривших подобно». Придерживались ли сарматы точки зрения Милана или же иные из сарматских племен говорили на языке, сходном с праславянским? Нельзя исключать вовсе последнее допущение. Ведь праславянский язык по разным параметрам обнаруживает сходство со всеми индоевропейскими языками, в том числе и с такими, как кельтский или хеттский. Следует также иметь в виду, что сарматы не избежали влияния более высокой скифской культуры, а связь славян и скифов представляется современным исследователям гораздо Солее многосторонней, чем допускалось прежде.