Собрал Мирослав правоверей отовсюду, сколько мог, и не было средь них согласия, – изнемогли в лишениях, ибо (ничто) не предвещало уже победы. Глаголили иные даже из волхвов: «Что бедствовати по лесам гонимым? Лутше христитись, сохранив в душе бозей, нежели лишитись жизни, – поверженные не сберегут ни веры, ни обычая». И се округ мятежили люди, – в Рос-стави, в Сюждале, в Смилени, в Менеси, в Чернигах, але иными быша их хоти; не ведая о прошлом, тешили ся обманом христов, говоря, не от людей людьские беды, но от всевышнего промысла. С горечью внимал (этим) людем Мирослав, а они с недоверием слушали его. И звали бити кто попа, кто боляреца, кто князя, проклинали разлад и неспокой русьского духа, а разумения было мало. Гремела гроза уже о новых времё-нех: от Новгорода и от Кыева шли встречь друг другу великие войски [337], и стонала земля от множества коней, и скрип саней и бряцанье оружия раздавался от Варяжского моря до Сурожья. Рече Посока: «Чюжою стала родная земля; сколько болеть душой? сколько ясти березовую кору и липов лист? [338] – поищем доли в иных пределах». И снарядился в далекий путь. Последовали за ним многие правоверы, и жены их, и дети, а всего больше 10 тысяч, и Мирослав не удерживал их. Когда же спустились по Буже, ограбили (их) печенези; изгнанники же, отчаясь, уже ни о чем не жалели. И ушли за море, и поселились в Сирийской земле; до сего дни тамо их селища; называют ся могутеми, поклоняясь Могуте, аки первопредку своего племени. Се словени, сказают, воздвигли великий храм Могожи, защитившей (их) на трудном пути. Когда плыли, поднялась невиданная буря; ужасныя волны одну за другой проглатывали переполненные лодин, и страх объял людей, п приготовились уже покорно принять свою участь; волхвы же, облачившись в лутшие одежды, взывали к Перуну, але не внял (Перун) оставившим древлие святи-ща, и молились Влесу, и тоже не ответил; смилостивилась лишь Могожь; спустила с Неба белого сокола, и улеглись морские хляби. Но разве утешились сердца? Земля родная ведь не та, еже оделяет прибытком, но та, идеже судьбы – наши и наших отец.
Вслед за Посокою разошлись и другие правоверы, больше всего в Заволожскую Чудь; немногие остались с князем Мирославом. И гадали волхвы о грядущем, и выпало древлее рекло: «И ратай плакал, а жниця не весела». И думал Мирослав с грустью: отступились люди, принеся бессчетные жертвы, – разве осудишь? По-хотели спасения, не желая болыи умирати, – разве возразишь? Спасает себялюбие, но оно же чревато погибелью; в любви к другим сокрыта истинная любовь к себе, – было ли бегство любовью?
Горе нам, горе! Вот, люди похожи, различаются лишь времёны; и если различаются люди, то сходятся их цели. Настоящую мысль не поймешь, – буравит ум дальней красотою, волнует неодолимым почутьем правды, и тоскливо, что (ты) не причастен к сей мысли и не разумеешь ее; но мука досадного непонимания обнажает иные истины, – не прибавляют и часа жизни, але радостней шаги сердца.
Слезы размочают, каменность души приводит к трещине; плачю, чтобы собраться с силою, сдерживаю слезы, чтобы не расстаться с нею.
Недостойно, коли помнит муж о смерти; идеже и когда встретит, не его печаль. Помнящий (о смерти) дерзнет ли ради подвига? Достигнет ли совершенства в заботах? Страстью и верой в бессмертие сотворит муж имя свое. Се словы из Вед, и разве не истина? Серед убогих, неимущих смерей редко услышишь об исходе, – пресыщенный жизнью боится боле голодного. Довольство ся бережет, лишь нужда не щадит. А человец – разве не беспощадность ко страхам? Не ведаю, предчу-ял ли князь Мирослав погибель, але речи его быша напоены тревогой. Се его словы, морозящи догадою: «Коли времёны убыстрили бег, и (ты) невмочь задержа-ти, нагрянула старость». Не усомнися (Мирослав) в повелении совести, але усомнися в ближней удаче. Рече: «Дабы уцелети, надобь принята, еже отвергает совесть. Горько питие лекаря, але легче бывает. Вози вернут ся, времёны не воротятся. Победим христов, себя же не возродим. Кто наследует нам, коли не сбережем наследства?» И не все согласились, иные попрекнули изменой; осудишь ли непреклонного?
Рухнуло древо жизни; обочь одинокий, и нет ему близких, иже утешили бы штодневной заботой. В удаче суета губит, в беде спасает земная забота. Обесчадев, вдов от близких остался Мирослав к исходу дней, какою же силой укреплял себя? Не разгадана мною вполне притча об Артамаке, скуфьском вожде, Мирослав же повторял ее часто. Вот, не рождались у вождя дети; и брал новых жен, и повторялось. Сказали волхвы: «Самое плохое новое лутше самого хорошего старого. Отречись и обретешь сына». И жалко было оставити стол, и не было уверенности, что сбудется, але отрекся. И вскоре родися ему сын, и бе счастлив Артамак, и се речение от него: «Нет обретения, еже дороже доброго сына, без семени своего угасает человец задолго до смерти». Находил Мирослав в притче еще и то, что не бросается в глаза.