И позвал Видбора, и узнал, не ворог ему брат, но отягчен бременем жизни и едва влечет. Рече Видбор: «Не хощу боле ни мирити, ни ссорити, ни дарити, ни от-нимати, змеи округ опостылели; аз есмь не посадник, но торговец страстями и ловец пороков, обрыдло притворство сторонних, и свое невмоготу; стыд потерял, и жажда жити пропала, нет больше чистой радости». И оставил Видбор посадничество, и дом свой, и семью, и посвятил ся богам, отшельничая. Удручась велми, Мирослав не стал претися и не осудил брата, превоз-могша немало напастей: единый сыне умре в юных летех, дщерь, совращена нечестивцем, утопилась от сраму, а любейшая из жен сгорела в пожар, испустив дух на руцех Видбора; сам не раз иссекался ятвяземи и чуть не загинул на ловех от медведя; вещун же предрек (Видбору) двойную смерть – от яда и от ножа. Рече Мирослав: «Брате мой чтимый, бысть неоскудна милость твоя ради мя, немало проблукавша по чюжим землям, не презри заботу, ступай в Заславье, идеже удалившиеся от скорбей судьбы, – и прежний влады-ко волыньский Скордята, и болгарьский пленник ума Чстень; серед достойных сыщеши успокоение усталому сердцу».
Были у Мирослава в Заславье, отчем владенье, два терема; один о трех ярусех на гранитных валунах, столь красив, что, увидев однажды, Болодимир, великий князь, впроси: «Кто, вдохновленный Влесом, воздвиг сию райскую обитель?» Узнав же, упросил умельцев в Кыев, дав общине и Мирославу отступное в сорок гривн. Распустясь с Рогнед [198], просил продати заславьский дворец, Мирослав же подарил с прилежащей землею в десять поприщ; отдал Болодимир (дворец) Рогнед, и поселилась в нем. В другом тереме, при святище, приветил Мирослав волхвов и отшельников. Тамо нашел пристанище Видбор, раздавший пред тем имение: половину родичам, половину святищу Мого-жи в Турье – на голодающих и сирот.
По уходе Видбора упросил Мирослав посадничать в родех, не колебнувшихся в верности, воеводу Бусла; се быша радичи, нёвры, карговичи, венты, сутйны, беличане и любичи [199]. Воеводити же стал Севко, старшина Менесьских общин, беличанин. И позвал Мирослав в дом свой Ольсича, идеже с глазу на глаз остерегал от вражды и заговора. Отрече Ольсич, выслушав угрозы: «Крепкому древу довольно своих кореней, гнилое же и на подпорах не устоит. Ты стар, Мирославе. Мужи долга Есегда стары. Видишь родной землю, еже у тя в мечте, чужда в яви». Сице сказал Ольсич и ушел, и щемили дерзкие словы. И повелел Мирослав позвать на конь дружину; поставил недалечь от Турья и всякий день упражнял ратной заботою, не позволяя виноиитие и веселье, так что мужи вскоре взроптали. Рече Мирослав: «Кто хощет служити, служи, кто не хо-щет, ступай прочь». Изгнал нерадивых, взамен набрав усердствующих. Не позволял лежебочити и старшей чади, раздавая работы, посильные для старателей. Строго обошелся и с деревляньскими княземи, потребовав во всем блюсти свою волю.
Како ни полнится река вешними водами, не изменяется лик пространства; внезапу же случается разлив, и вот уже блещут воды до небесного окоема, мечутся люди, гибнет скотье и зверье, и жизнь предстает совсем иною. Се Мирослав: тешился надеждой, и вдруг переполнился тревогой: заповеди, яко черепки разбитого горшка, и закон еле держится; не чаял уже вер-нути утраченное, необъятным предстало половодье бесчестия и неправды. Не уповая, просил владыку скликати дреговичскую волхву, чтобы подумати с нею. Владыко уклонися: «Зачем смущати смущением?» И поверил Мирославу великую тайну: съезжается уже белая волхва со всей Русьской земли и решит о грядущем; идеже съезд, утаил. И были слухи, что кыевские святища разграблены, и многие волхвы схвачены; иных пытают, иных расточили по темницям, еще иных уже убили отступники, подстрекаемы гречскими душегубами. Призраки страха подняли ся над обыднями. И принес Мирослав жертвы Перуну и Влесу ради скорой погибели христов, и жертвовал в старом святище, без ликов и без кумиров, под небом и ветром, влекущим по свету пыль сомнения и пыль веры, пыль удачи и пыль невезения.