Приснися Мирославу вещий сон; узряху разом людей, населяющих вси земли, и труды, и скорби их, и пробудился в неком озарении: вот, отличны племены и обычаи; противное одним по вкусу другим, поучения не совпадают, ибо страждут разно, и превыше всего Мысль Обо Всех Живых; нет такого закона и заботы (такой) не дано, а Мысль благоденствует, и от тепла ее человец прорастает в человеце, и бессмертны гордостью оба. И еще понял (Мирослав): страшен ненасытный, но пуще насыщаемый; ложь уловляет лгущих, заждители своего счастья разрушают свою судьбу, а бози только смеются глупости; и душа должна ведати часы сна и отдыха, просить пищи, а насытясь, не тер-затись новыми похотями; хуже зверя боящийся смерти, но хуже зверя и вовсе не боящийся ее; люди ушли с указанной тропы и бродят то справа, то слева, истинный путь потерялся в гущех ложномудрия и пустого знания.
Уязвляют явью мечтания о высоком, и мелкое оскорбляет неодолимостию. Приходим к понятию, а на-утре отрекаемся, ибо плачет душа, не найдя места в просторном мире.
Уплывают воды в Вечное Море, влекут события к Предначертанному. Вскручинилась Анна, великая княгиня, встосковала по родным сторонем; и обещал Воло-димир, ублажая, воздвигнути Царь-град посреди Кые-ва. Собрав камнесечцев, иных приведя издалека, почал ставити дворец богаче и роскошнее цесарева; везли ка-мени на плотех и на колех из Корсуни и из Волгарей, в Кыеве отливали всякую зодчую надобь, выжигали плинты и тесали столпы, гранитны и мраморяны. Возводили (дворец) в княжьем саду, простиравшемся о те поры до градской стены у Пучайны, идеже неколи бы-ша лодейные торги. Дивясь хлопотам, Чстень рече: «Растут дворцы – взрастет и полюдье». И ходил на-зирати, хотя запрещалось строго, и стояли повсюду сторожи. В некий день приметил: сторожи, отперев желе-зяные двери, вошли в стену, неся брашно и питие в кадях нибы свиниям; и придя в ночь, в снег и стюжу, стоял (Чстень) у отдушины и чуял смрад и слышал людьские стоны, и видел отблески света. И спустил в отдушину бечеву, а на ней берёсту, впросив: «Кто в узилище сем?» И отозвались: «Волхвы, послы от святища Ильменьского». И се известил Мирослав о тайне владыку Череду; быша от него в Кыеве мужи на торжищах. И миновал тыдень, и случися в ночь во дворце небывалая суета и смятение, окружила дворец княжья сторожа, и искали по всем клетям и истобкам, на кровлех и в подполех, в углах и закоулках. Встретив Володими-ра, полного заботы и гнева, рече Мирослав: «Ужли вновь печенези?» И не всхоте отрешти; от Сивера же узнал: бежали из узилища некие преступники-душегубы. И вскоре после того Стефания, в правой вере Панргду, болярца, кому быша подначальцеми теремные сторожи, заменили варяжином; мнозих из сторожей схватили и, пытав свирепо, казнили без указа [213]; были, сказают, правовереми; сгубили ся за малое, лишь непреклонностью заплатив за смерть, ибо открылся заговор прежде срока. Але кто вправе осудити: умрети за малое – не в том ли великое сердца?
Терзаясь неудачею, Мирослав захворел; рече в скорби: «Коли грех давлеет, все грешны, над каждым преступление, свое или чюжое, содеянное наяву или свершенное в мыслях». Отрече Видбор: «Коли все грешны, смерть николи не приходит рано».
По прошествии многих испытаний возьмешь в разум: жизнь (человека) есть жизнь духа (его); презрит (человек) лишения и страдания плоти, творя свою судьбу. Насыщения же не дано: съел – и опять голоден, взял – и вновь пусты ладони, але пережитое душою и открытое ею мудро и пребывает вовек; довлеет доля честному, на кого же в обиде? Тепло жизни в челове-це, является же отвне, и счастие в обретениях души, иное – блуждение и суетные ожидания. Тяжко страда-ти, но разве дано лишь нищему? Тяжко лишатись и теряти, но что теряти голому? И вот: обретаю, чтобы терять, страдаю, чтобы блаженствовать, достигаю, чтобы отступатись. Ярмо же ненавижю и насильника не терплю: нет надо мной хозяев, окромя Могожи и
Влеса и окромя души, ими возжженной для совести! Но полно, остановись писало, не тупи ся понапрасну, еще не час тризны, еще время труда и правдивой повести, – доколе плачешь, не иссякла надея; надея же не оставит: прекрасна жизнь, пока жива душа.