В лютые морозы пришел к Мирославу посланник от Друся, Турьского воеводы, и от Бусла, Менесьского посадника: «Ворочайся, сносятся недруги потай с Воло-димиром, возмущают супроть тя людье. Изнемогли в спорах и ссорах, поправити же (дело) не можем». Рече Мирослав к великому князю: «Отпусти восвояси, нету (мне тут) службы, бесполезен. Не отпустишь охотой, неохотой уйду». Отрече: «Ступай, коли невтерпеж, но прежде женись на сестре моей снохи, жены Вышесла-ва [215]; чем не люба? И ты (ей) по сердцу. Хощу породнитиеь». Рече Мирослав: «Хотел бы, отдал бы дщерь». Отрече Володимир: «Старшая в подлетех, не гоже сва-тати. Не хощещи женитись, твоя воля. Вот же дело невольное: поднялись волхвы уж открыто, перечат власти моей, нарушив клятвы и обещания. Доносят, решено волхвою восставляти роды супроть Кыева и христианской веры; сбираются противитись оружием; презрев обычай, избрали себе нового князя, беглеца и преступника Могуту, и се отребье, лживые самочинцы ищут взергнути Русьскую землю в раскол и усобицы, погубити единство ее и силу. Преступления волхвы стану отныне карати без пощады, пищем запищат, и людье не шелохнется, бо моя правда, а волхвы – пособники печенезей; кто им пособник – лютый мне ворог». Взликовал Мирослав, услыхав о выступлении волхвы, але и опечалился: хитер и коварен Володимир. Рече без объездов: «Плутуешь, князю, наговариваешь на волхву. Не приемлю христов, николи же не истреблял (их) веру, терпел в гридех и дружине. И что волхвы? – не они ли пособили те на первый стол, не они ли утверждали славу твою? Ныне жаждут самого малого и самого разумного, еже бывает в людьских спорах – терпения: кто хощет, христись, кто не хощет, поклоняйся своим богам». Рече Володимир, почав в ярости, окончив в лести: не ведала узды в страстех стесненная душа его: «Не бывати двум верам в одной земле, едина правда на свете, и бог един. Велик был хакан Казарьский, слава затмевала солнце, але пустил в царствие чюжого бога, принял иудейскую веру, и преломилась держава: идеже ныне Казарь? Быша волхвы украшением племен, ныне не так; о весне поют, а уж реки остановились, восклицают о зиме, а уж цветёт по лугам. И Череда мутит воду, гляди, не навлек бы на тя жестокой беды. Се моя воля: всхощет Могута пройти в Деревляны, идеже ожидают раскольники, не пропусти чрез Дреговичи, смерем и холопем бежати (к нему) не дозволяй, аще соблазнятся». Рече Мирослав: «Содею по воле, але и совесть отмою, коли напрасно закидаешь грязью. Ведай же: держал, ныне держати холопей при себе не стану. Один лжец оклевещет десять честных мужей, один холоп охолопит тысячу». Засмеялся Володимир: «Минули времёны нищей чести, ныне всяк служка с кружкой, требует (себе) слуг; погляжу, чем заплатишь подручникам. Откупился бы, достало бы серебра; не слепой: предо мною до пояса изгибаются, в своем уделе в ноги кланя-тись велят, вси беззаконники, бичуют не токмо холо-пей, але и смерей по прихоти; коли же рассудити, како и сдержати ленивое и дерзкое людье, коли не страхом? Развращены волхвою и обычаем, – абывсяк себе князь». Не сдержа ся Мирослав: «Высокомерное речешь; холопей ищешь, холопеми откупаешься, а усидети чаешь». Рече Володимир: «Казнил бы тя смер-тию, да премного заботы. Прими ж поцелуй». Сице расстались. Отъезжая из Кыева, сказал Мирослав Чстеню и Видбору, брату своему: «Державный муж, еже хвалим в голос, но порицаем в шёпот, (ничего) не достиг; (ничего) не достиг и тот, чью волю не исполняет слуга, первым услышавший о ней. Во времёны великого властеля ожидают добра, во дни ничтожного боятся беды; великий учит далеко зрети, ничтожный вопит (о том), что под носом». Се словы заметили спутники Мирослава, и мне радость указать их. Умное слово – лутшее украшение всякой жизни, она же – дело.
Воротясь в Турье, позвал Мирослав Друся, воеводу, Бусла, посадника, и старейшин: Демиша от ради-чей, Яруна от полешей, Соловья от беличан, Перко от сутиней и Дмира от вентов. Реша мужи: «Втуне хлопоты твои. Лутше бы не возвращался, повернул Оль-сич против тебя, мы лее немного успели. Завтра покличут вече, и распрощаемся» 216.
Соблазнил Ольсич мнозих мужей, требуя закона продавати (земельные) наделы, наследовати купленные и выделятись из общины с наделом; вчера, запа-мятав обычай, хотели мужи, чтоб старейшины держали в родех до недужной дряхлости, сёння, заручась поддержкою, глаголили: наречем (старейшин) боляр-цеми, пусть наследуют подобно князем. И говорил Ольсич, ища поссорити Мирослава с гридями и дружиной: пора умножкти покори старшей чади, жито подорожало, а серебро подешевело. И впрямь возросли мени из-за неуродов, – за короб ржи или полбы просили в полтора раза болып прежнего, за быков – в полтора раза, за коня – вдзое; кадь меду шла за три новых векши [217], а высадка воску – за семь; але за пустую хвалу, показуя власть и богатство, уступали нередко князи корсуньцем или варяжским гостем товар дешевле прежнего, сами нуждаясь в нем.