Почали искати волхвов по всему Кыеву, боялись заговора и чинили немало насилия над неповинными, ходя вназырь за всяким совестником. А по весне погнали тысячи кыевцев, со скотеми и детьми, к полдневным границам, в припустелые запорожские селища; ужасно бысть зрелище невольников, лишенных крова и очага, и родной общины, без счету умирали в пути. Володимир приставил к изгнанникам своих мужей, и велели селитись по холмем и рекам; едва обживались, понукали бездолей возводити остережья и заставы от степняков, иже заняли исконные земли (руси) по Непру. Сказают, мысль сселяти непокорных внушил Володимиру митрополит Леон, сменивший умершего вскоре Михаила [2И]. Како бы ни было, исторгла мысль слепота и ненависть; и се прониклись печалью пространства, рыдание потрясло Русьскую землю; след за кыевцами погнали на выселки из других градей, – вереницы бездольных. Опустел Новогород, осиротела Сиверь, притихло в Деревлянех, Кривичех и Тиверцех. Злой понудой и кровию сеяли христы холопий нрав по душам, люди же недоумевали: не иноплеменники неволят к покорству, – вчерашние братья; но братья ли вознесшие ся вероломством и подлостию над питающими их?
Все (наши) потери и утраты судьбы – восполнение недодач в жертвоприношении помыслами и деяниями; вдали бозем менын, нежели получили. Не скорбети о потерях, ибо не наше. Але скорблю и не утешаюсь.