«Мы же вместе учили», – хотела сказать Сима, но она знала, что малый семейный мир всегда лежал на ее плечах. Отец вел обительскую жизнь. У него было множество детей. У нее – всего четверо.
– Завтра казню Адриана, – сказал отец. – Раньше верил, что он из колодца очищенным выйдет. Теперь не верю. Бог твоих детей проклял, Серафима. И Злату бы убить надо, да только она, может, с ребенком. С ней подожду, а если не народит, то тоже казню.
– Благодарю тебя, отец, за миелосердие. – Сима хотела перекреститься, хотя бы поднять руку ко лбу, но отец все еще сжимал ее плечо и не давал пошевелиться. – Благодарю Бога нашего, Иисуса Христа, за миелосердие. Спасибо тебе, Господи, и прости рабе Твоей прегрешения сыновей и дочери ее.
– Аминь, – сказал отец. Сима видела, что и его лицо неспокойно. Все же Дмитрий был и его сыном, и сыном любимым и самым ценным. Сорок лет ходил по земле Дмитрий и ни разу отца не ослушался и не оступился. Сима знала, что и умер он не от того, что оступился, – просто тело его износилось и выпустило в небо бессмертную его душу.
Они еще долго молчали. Отец смотрел на горящую свечу, Сима – на отца.
– Спать пойду, – сказал отец. – И тебе бы спать.
– Я не ела сегодня. – Сима облизнула верхнюю губу. – Пришли ко мне маленькую Еву, она мне принесет с кухни что осталось.
– Пришлю. – Отец поднялся и вышел.
Вера открыла холодильник и вздохнула. На верхней полке лежали овощи: два кабачка, фиолетовая луковица и пластиковая коробочка с ростками сои. Среднюю полку соседка заставила упаковками миндального молока, видимо рассчитывая, что в Питере они с Верой проведут еще три-четыре месяца. На нижней полке одиноко перекатывалась банка соленых огурцов.
– Мишка! – Вера потыкала кабачки пальцами. Они были совсем неспелые.
– Чего? – Соседка, которая еще секунду назад стучала по клавиатуре ноутбука, возникла в дверях кухни.
– Хлеб есть? – спросила Вера.
– Хлеб есть. – Мишка открыла ящик над плитой. – Я сначала купила какой-то, но он оказался с молоком, и я тогда купила другой.
Она достала с полки запечатанный батон, положила на плиту.
– Тебе нарезать? – спросила она. – Можно на него огурцы положить. И сою. Или кабачки.
Вера вздохнула, повернулась так, чтобы не задеть дверцу холодильника левой рукой.
– Давай сюда, – сказала она. Мишка открыла батон, смяла в руке пластиковую упаковку, а батон отдала Вере.
– Ты его так есть будешь? – спросила она, стараясь не смотреть на Верину повязку. Вместо этого перевела взгляд на собственное запястье, на которое вернулся крестик. Потрогала его, повертела.
– Чего молчишь? – спросила Мишка. Вера подошла к ней поближе, взяла за левое запястье здоровой рукой.
– Что там в сканах? – спросила она. Соседка весь день разгребала статьи, присланные подругой из Петрозаводска.
– Много чего. – Мишка все еще не поднимала взгляда. Ее щеки двигались, как будто она жевала жвачку.
– Ну чего ты? – Вера отпустила Мишкино запястье, прикоснулась к ее щеке, провела пальцем по пластырю. У детективки таких пластырей было семь. Два на щеке, три на левой руке, которую она ободрала, когда прыгнула на лестнице, и еще два на шее. Туда попали щепки от дверного косяка.
– Мне надо ехать в Петрозаводск, – сказала Мишка. Вера кивнула. – И я не хочу брать тебя с собой. – Вера нахмурилась. – Потому что это может быть опасно, и я не хочу, чтобы тебе еще хоть раз было опасно.
Вера погладила Мишку по пластырю, опустила руку.
– Я бы с тобой и не поехала, – сказала она. – Мне руку надо лечить. – Вера кивнула на ремни, стягивавшие ее левое плечо.
– Я и оставлять тебя не хочу. – Мишкино лицо стало совсем суровым, как будто она собиралась выносить приговор в суде. – Я не хочу, чтобы ты тут была одна. Или в Москве.
– Я не буду одна. – Вера улыбнулась. – Побуду здесь неделю. Встречусь с родителями, потусуюсь с друзьями.
– Дядя Сережа сказал, что будет за тобой приглядывать, если ты останешься, – сказала Мишка. – И Алексей Борисович тоже. Если хочешь.
– Хочу. – Верина улыбка стала еще шире. – Иди сюда.
Она осторожно обняла соседку, погладила ее по спине.
– С Богом, – сказала Вера. – Только давай с таким, который и дурам тоже помогает.
Ева никогда раньше Бабе ходить не помогала и удивилась тому, какая Баба оказалась легкая. Баба положила руку на плечо, но почти на Еву не опиралась, шла сама.
– К колодцу, – сказала она, и Ева послушно вывела ее коридором на улицу. Вчерашний мороз только окреп, и в ночном воздухе теперь кружились снежинки. Ева была уже не босяком – вечером еще детям разрешили надеть носки и лапти.
У колодца сидела Злата. Лицо у нее все еще было замотано, но она больше не выла, а просто раскачивалась из стороны в сторону, иногда царапала землю, подносила грязную руку ко рту, осторожно облизывала.
– К колодцу подведи. – Баба сжала Евино плечо сильнее. Пальцы у Бабы оказались холодные, холоднее ночного воздуха и снега.
У колодца Баба оперлась о каменную кладку, чуть оттолкнула от себя Еву.
– Иди в молельню, – сказала она. – Там у двери внутри ключ висит. Принеси.
