Из темноты появилась костлявая рука, легла ей на плечо. Ева вздрогнула, чуть не вскрикнула, когда рука переползла на ее лицо, стала ощупывать его и мять. Пальцы у темноты были длинные, с грязными обкусанными ногтями.
– У меня глаза не видят, – сказала новая Евина матушка. – А я знать хочу, кого мне Господь послал. Ты моя теперь дочь, а значит, мне о тебе заботиться. Понимаешь?
Ева кивнула. Матушка отпустила ее и вдруг слегка стукнула по животу ладонью.
– А ну давай писай, а то все одеяла зальешь, – сказала матушка. – К углу дома вон отойди.
Ева послушно отошла. Когда она вернулась к двери, темнота переместилась к другому косяку.
– Заходи, – сказала матушка. – Согрейся.
Когда огонек мигнул и пропал наверху, Варвара уже гребла обратно. Руки за время стоянки успели закоченеть, и теперь приходилось сжимать весла еще крепче, чем раньше. Она морщилась, смотрела угрюмо перед собой, но ход не сбавляла. Поскорее уже хотелось оказаться в своем доме со своими детьми.
Еву матушка уложила с другими, под толстым вонючим одеялом. Здесь было влажно и душно, совсем рядом горела дверца печи, и Ева очень боялась, что ночью та упадет на нее и прижарит голову. Зато здесь, у печки, матушку было видно лучше.
Сначала Ева разглядела еще больше тряпок – матушка будто вся из них состояла, высовывала наружу только быстрые длинные руки. Лицо ее скрывалось в черном тряпичном колодце, и его Еве удалось рассмотреть только в тот момент, когда матушка нагнулась, чтобы поцеловать ее на ночь. На лице этом был рот – прорезь без губ, в которой блеснули несколько острых, коричневых от гнили зубов. Был и нос, длинный, изогнутый, слегка вздернутый. Были морщины. Они тянулись от подбородка вверх, и там, где у матушки должны были быть глаза, морщины сплетались в черные пористые проруби. Ева хотела закричать, но матушка зажала ей рот холодной рукой. Холодная ладонь пахла землей и чем-то сладким, тяжелым.
– Т-с-с-с, – прошипела матушка. – Братьев, сестер разбудишь.
Она еще сильнее нависла над Евой, дыхнула гнилым. Ева задергалась, думая, что заснула еще в лодке и теперь видит кошмар про Ягу, но матушка ударила ее в живот свободной рукой и еще сильнее сжала рот, ухватила за нос двумя пальцами. Ева почувствовала, как лопается в легких воздух – сразу закружилась голова, заболела, а руки-ноги задергались еще сильнее.
– Т-с-с-с, – еще раз прошипела матушка и вдруг отпустила Евино лицо. По щекам у Евы текли слезы. Она стала быстро хватать ртом воздух, закашлялась, и холодная ладонь сразу снова возникла из темноты, полоснула тканью по щеке.
– Спи. – Матушка еще погрозила Еве пальцем, а потом отпустила ее и исчезла. Из противоположного угла, оттуда, где Ева видела разные тряпки, раздалось шуршание и кряхтение. Матушка укладывалась ко сну. Ева зажмурилась и стала беззвучно бормотать молитву:
Мишка сидела на полу в ванной и грела ноги. Разговор с соседкой пришлось закончить, потому что необходимо было созвониться с дядей, но Мишка медлила. Крестик с шеи она уже сняла и перевесила на запястье. Теперь разглядывала его, щурилась, пытаясь понять – потускнел крестик за время, проведенное в монастыре и лесу, или это ее зрение стало хуже. Скорее, казалось, второе – вся комната немного плыла перед глазами, запотевшее зеркало все время норовило упасть со стены.
Мишка все-таки снова взяла телефон, набрала нужный номер.
Дядя ответил сразу.
– Мишка?! – крикнул он в трубку.
– Это я, – сказала она. – Я в порядке.
– Что у тебя случилось? – спросил дядя. – Мы распереживались! Вера поехала к тебе, ты знаешь?
– Знаю, – сказала Мишка.
– Объясни, что произошло, – дядя заговорил тише. – Ты в опасности?
– Нет, – сказала Мишка. – Сейчас у меня к вам просьба.
– Что такое? – спросил дядя Сережа.
– Вера сказала, что уже просила вас, – сказала Мишка. – Нужно вытащить из тюрьмы журналистку, которая здесь нам помогает.
– Я… – Дядя помедлил. – Я попытался поговорить со следователем.
– Я слышала, – сказала Мишка. – А теперь сделайте так, чтобы ее отпустили.
– Мишка, – дядя Сережа вздохнул, – тут от меня ничего не зависит. Что я могу сделать?
– Хорошо. – Мишка ущипнула себя за бедро, и обнаружила, что чувствует боль. Дальше заговорила бодрее: – От кого это зависит?
– От следователя, – сказал дядя Сережа. – Но он не будет со мной больше разговаривать.
– Поняла. – Мишка чуть передвинула ноги так, чтобы вода не брызгала из душа на пол. – Тогда я напишу попозже.
