Думал о морге, в который как раз собирался поехать, настраивался на нужный лад. Пообещал себе, что попытается увидеть в трупах людей. Вдруг хлопнула дверь за спиной, и рядом оказался мужчина в пиджаке, которого Костя сразу узнал. Он с удивлением смотрел, как министр МВД, прямой начальник его начальника и человек, которого он до сегодняшнего дня видел или издали, или на фотографиях, вытряхивает из полупустой пачки смятую сигарету.
– Огонька не будет? – спросил министр. Костя потянул из кармана зажигалку, а свободной рукой отдал честь.
– Вольно, – сказал министр. – Вы же…
Он пощелкал пальцами.
– Вы Константин, правильно? – Министр улыбнулся. – Гуров, как сыщик, да?
Костя кивнул.
– А мы как раз с вашим начальником разговаривали. – Министр вкусно затянулся и вдруг заговорил как-то иначе, будто неслучайно вышел на двор: – А вы как считаете? Мы всех преступников арестовали? Или еще нити есть?
Костя неуверенно качнул головой так, чтобы это можно было проинтерпретировать любым подходящим способом.
– Вот и мне кажется, что не всех, – сказал министр. – Даниил Андреевич со мной не согласен, и ему, конечно, лучше видно. Он начальник полиции, ближе к земле. И все же… Не находите?
Костя кивнул. Начальство решило все-таки втянуть его в большую игру. Морг предстояло отложить. И сразу нашлось объяснение появлению министра. Из разговоров с приезжими стало ясно, что разбирательство предстоит длинное, а пока в управлении заседают федералы, никто не будет винить министра и МВД, если окажутся арестованы еще новые церковники. Министра не будут, а вот следователя, ведущего дело, церковь обязательно запомнит.
Костя оглянулся, и оказалось, что министр уже ушел. На снегу валялась недокуренная сигарета. Можно было вернуться в кабинет и вести себя так, как будто этого разговора не было. Тогда его имя не запомнят церковники – его запомнит министр. Костя раздавил фильтр сигареты об стену, чертыхнулся. На стене осталось черное пятнышко.
Оно все разрасталось и разрасталось. Черное ничто, тянущее к себе Еву. Темное, бездонное. И глубоко внизу ныл противный, скрежещущий голос:
Вдруг кто-то схватил ее за плечо, развернул, и оказалось, что над ней нависает это страшное лицо с дырками вместо глаз. Ева завизжала, и грязная рука тут же зажала ей рот.
В избе было светло – дверь стояла распахнутая, и внутрь намело снега. Остальные дети уже проснулись, стояли у стенки, молча разглядывали Еву.
– Т-с-с-с, – сказала матушка Мария. – Кричать нельзя.
Она немного посжимала Евины щеки, повертела ее голову туда-сюда, потом прощупала ее нос и уши.
– Ты сегодня… – сказала матушка. – Ты за дровами ходить будешь. Умеешь дрова искать?
Ева кивнула. Она не раз собирала для сказок хворост в Обители. Матушка отпустила ее, и рука, зажимавшая рот, исчезла в ворохе черной ткани. Вся матушка была такая, будто улей из черных, грязных до такой степени, что твердых, тряпок. Лицо тоже практически исчезло, зависло темным лоскутом. Матушка перебралась к печке, открыла ее. Ева хотела попросить поесть, но было ясно, что кормить сейчас не будут. Поэтому она поднялась, огляделась, нет ли еще свободных лаптей или валенок. У других детей были, хотя у одного мальчика носок валенка был дырявый, а у другого на левой ноге вместо обуви был черный носок, обмотанный скотчем. Ева поняла: и обуви ей не дадут.
У печки матушка обернулась – на мгновение стало видно ее лицо среди черных складок, и Ева подавилась криком.
– Что стоите? – спросила матушка, снова сворачиваясь к огню. – Вон!
Дети по одному стали выбираться на улицу. Ева пошла следом.
Днем избу было видно только чуть-чуть лучше, чем ночью. Выдавала ее труба, которая, оказывается, торчала из крыши, – труба выбрасывала в небо черный дым. Ева попрыгала, пытаясь согреться – но босиком на снегу не слишком согреешься. Тогда огляделась в поисках дров. Деревьев здесь разных было много, но все были, во-первых, большие, а во-вторых, в глубоком снегу.
– Пойдем. – Вчерашний мальчик подошел к Еве. – Пойдем за дровами, я покажу.
Дети разбрелись от избы в разные стороны. Двоим полагалось собирать хворост. Еще трое расчищали с мостков выпавший за ночь снег. Остальные мыли посуду – металлические тарелки и ложки, которые жгли руки и в ледяной воде не отмывались совсем. А груда тарелок была большая, потому что на каждую еду матушка выставляла новые.
Сама матушка стояла в избе у икон. Стояла на коленях, била поклоны. Равномерно, тихо и заунывно читала молитву:
