– Около часа, а ушли около двух тридцати, – сказал Богомол.
– У вас нет чека оттуда? – спросила Мишка.
Богомол покачал головой:
– Я же не знал, что мне придется быть подозреваемым в убийстве. Спроси, пожалуйста, Дашу или официанток в кафе.
– Обязательно, – сказала Мишка. – Но вы пока что не подозреваемый. Вы не знаете, есть ли кто-то, кто мог желать Кате зла?
– Нет, она всем нравилась. Я и к самой идее убийства отношусь с осторожностью. Мне кажется, она скорее случайно упала, а о худшем мне даже думать не хочется, – сказал Богомол.
– В смысле – о самоубийстве? – спросила Мишка.
– Да, и не нужно думать, что я переживаю из-за того, что это грех. – Богомол поморщился. – Просто Катя была близкой подругой, и совсем не хочется думать, что мы могли что-то проглядеть.
– К сожалению, иногда даже близкие люди не замечают самого важного, – сказала Мишка.
– Я знаю, – сказал Богомол. – У меня отец покончил с собой.
– Мне очень жаль, – выдавила Мишка после паузы. Если Богомол пытался сбить ее с толку, ему это удалось.
– Это было очень давно, – сказал Богомол. – Я благодарен тебе за то, что ты решила во всем разобраться. Я не думаю, что было совершено какое-то преступление, но, надеюсь, хотя бы Соня найдет покой. Катина смерть очень сильно ее взбудоражила.
– А как Соня обычно воспринимает такие ситуации? – спросила Мишка, надеясь выловить ответ, который прозвучал уже в трех рассказах.
– У нее сложная психика, и у нас не то чтобы часто случается что-то похожее. В общем-то, это первая смерть среди наших близких друзей. Соня запускается, словно юла, носится по столу, сметая все на своем пути. Если места достаточно – успокоится и остановится, а если где-то край… Не дай бог, – сказал Богомол. Ни «заземления», ни «молнии», на которые рассчитывала Мишка, он не упомянул.
– Я очень надеюсь, что вам удастся ее успокоить, – сказала Мишка.
– Спасибо, я тоже на это надеюсь, – сказал Богомол. – Ты поговоришь с ней еще раз?
– Да, – сказала Мишка. – Хочется на нее внимательнее посмотреть, на всякий случай.
– Я тебя понимаю. Но советую снять при встрече крестик – это ее раздражает.
– Но ведь и вы носите крестик, – заметила Мишка. – Или вы снимаете его при встрече?
– Меня она очень давно знает.
– Понимаю, – сказала Мишка. – Спасибо, что со мной встретились.
– С удовольствием, давно было интересно на тебя посмотреть, – сказал Богомол. – До свидания.
– До свидания, – сказала Мишка. Она даже не успела обдумать его последнюю фразу, а Богомол, махнув рукой, уже быстро шел в сторону Политехнического музея.
Вершик знал: показания всех свидетелей не сойдутся, потому что разговаривала с ними сестра, а на нее нельзя было положиться. Если бы Ваня и остальные были братьями и сестрами, он бы, конечно, сам провел беседы, но приходилось полагаться на Соню, которой гораздо лучше удавалось налаживать общение с мирскими. Вершик знал про себя, что нехорошо умеет это делать.
Произвести впечатление на детективку ему, кажется, удалось. Он не рассчитывал убедить ее в правдивости всего сказанного остальными – он хотел убедить ее в том, что никакого преступления не произошло. Если ее Вера будет достаточно крепка, она проигнорирует любые расхождения.
Только теперь нужно было решить, что делать с сестрой. Поговорить, наставить. Или, даже лучше, когда расследование совсем закончится, запереть ее в спальне на неделю, создать такой домашний колодец. В еду замешивать Двоицу, чтобы она вообще в себя не приходила, а потом посмотреть, что выползет наружу. В Обители так иногда делали с предателями. Человек мог выйти инвалидом, а мог и, наоборот, просветлеть умом. Сестра, конечно, не была предательницей, но ее необходимо было наставить. Может быть, обойтись исповедью и беседой? Вершик не знал.
«Я все узнал, – написал Никита. – Двоица – это такие таблетки, их продают всего несколько человек, причем дорого. Есть место – антикафе „Стулья“ на Чистых прудах, нужно там поспрашивать. А тебе зачем?»
«Спасибо, – ответила Мишка. – Как-нибудь потом расскажу».
Все происходило слишком быстро, а ведь еще предстоял разговор с Котей.
«Понятно, – ответил Никита. – Бывай».
