Она не хотела умирать, она не хотела возвращаться в мир, в котором место одиночеству было в наркотическом трансе. Мишка представила себе, как сложно было Осе написать ей, втянуть ее в расследование, чтобы дать себе время забрать код от сейфа из квартиры Кати. Как сложно было решиться на встречу с Вершиком, чтобы убедить его в том, что они снова пойдут по Пути вместе, отдать ему ключи и отправить навстречу смерти. Вряд ли она сказала ему: «Прощай». Вершик был умнее Мишки и сразу бы почуял неладное.
Жаль было не только Осу. Было жаль и добрую, отзывчивую Катю, которая хотела помочь подруге. Жаль было и ее тень – девочку Котю, которая искала себе защитника. Было жаль Сенатора, но он представлялся Мишке счастливым в смерти – его тела еще не нашли, но дядя Сережа сказал, что это вопрос времени. Мишка была уверена: он будет улыбаться, когда его найдут. Жаль было и Нину, подругу Сенатора, еще лежавшую в морге, – ее должны были похоронить во вторник. Мишка думала о ней урывками – помнила голос в домофоне и сваленное в кучу тело, и надеялась, что девушка теперь в более счастливом месте.
Мишка сглотнула. Вершик, богомол со знаком Двоицы на шее, все таращился на Мишку обожженным лицом. Она знала, что еще не скоро забудет эти глаза. И их тоже было жаль. Они всю жизнь видели мир, который их ненавидел, ненавидел их Веру и их жизнь. А потом они просто перестали видеть.
Мишка перекрестилась и пошла догонять Арта. Его Г-образная фигура совершенно не терялась в толпе.
Здесь уже наступила осень. Еще в середине августа деревья начали желтеть, а сейчас уже многие стояли нагие. И тем не менее разглядеть среди деревьев стены домиков было невозможно, потому что в ста метрах от дороги земля начинала резко выгибаться, образуя округлые холмы, скрывавшие стены домов. И даже с этими «стенами» все пространство между домами было выкопано на несколько метров ниже уровня леса, иначе бы молельню было видно с дороги. Ездили там редко, но уж не пропустили бы одинокий крест. И даже с холмами и рвами получалось иногда, что какой-нибудь человек забредал в Обитель. Больше снаружи его никогда не видели.
В молельне, обклеенной плакатами – с одеждой, с инструкциями по изготовлению оружия и взрывчатки, со всеми учебными материалами, необходимыми братьям и сестрам, – за планами Обители сидел человек. Давным-давно у него было обыкновенное имя, но от обыкновенного имени он отказался. Не совсем по своей воле и не без труда – это только в книгах человеку легко отвернуться от старой жизни. Но в конце концов имени не стало. Осталось только строгое «отец».
Себя же человек никак не называл, потому что давно себя не чувствовал. В его жизни были только голос Бога, который слышал он один, и его собственный голос, который слышали сыновья и дочери. Единственным его трудом было передавать голос Бога так, чтобы совпасть с ним слово в слово, буква в букву. Не могли его дети услышать голос, не хватало им Веры, а значит, нужен был проводник или переписчик. Если бы человеку надо было как-нибудь к себе обратиться, он бы сказал «проводник». Как в поезде.
Адриан вошел в молельню и сразу же опустился на колени, преклонил голову. Лицо отца он не видел, но знал, что тот рад возвращению старшего сына.
– Грешил, сын мой? – спросил отец. – Нехорошо. И то, что ты в Москве оставил, нехорошо. Дети без духовника не справились.
Адриан дернулся. Он не звонил из Петрозаводска Вершику, чтобы брат сам справился со своими тяжбами. Что ж там могло случиться?
– Отступили от Веры дети мои, сошли с тропы овцы, а пастырь, где был пастырь? – спросил отец. – Кутил? Отдыхал? Позабыл свое дело, труд свой позабыл, от Бога отвернулся. Сына моего Бог забрал к себе, а дочь отпустил в мир. Только нехорошо это. Нельзя дочери моей в миру жить.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, отец, – сказал Адриан. – Не знаю я и случившегося в Москве. Но я сегодня же отправлюсь на поиски сестры.
– Будут искатели. – Отец поднялся, хлопнул в ладоши. – Настигнут отступницу, из-под земли достанут. А ленивого пастыря они призовут еще раньше.
Адриан хотел встать, но сзади ему надавили на плечи.
– Колодцем тебя очищу, Адриан, – сказал отец. – Давно ты в колодце не был. А там уж и в мир пущу. С мечом. Если чистым выйдешь.
Ева уже отошла от колодца, потому что там столпились мужики, но в дом забегать не стала. Хотелось посмотреть. Из молельни, у которой дверь была своя, вывели того самого духовника, только что приехавшего из города. Ева не знала его имени, но надеялась, что он приехал из Москвы и привез письмо от сестры. Духовник так вначале, когда только вышел из леса с братьями, посмотрел на Еву, будто сейчас подойдет, погладит по голове и сунет в руку листок, но вместо этого он пошел здороваться с общиной. «Может, не признал? – подумала Ева. – Или не знал точно, кому нужно письмо передать?»
Или – Ева насторожилась – что-нибудь случилось с сестрой, и писем больше не будет? Мужики подвели духовника к колодцу, придавили к земле. Двое держали его за плечи, остальные снимали тяжелую крышку. Отца с ними не было.
