Свитер тоже был старый, да и вообще вся одежда человека с татуировкой, не считая пальто, казалась не просто старой, а будто бы ветхой, как слоистая оболочка опустевшего улья. Казалось, еще один порыв ветра, неудачный шаг в сторону, и одежду по нитке сдует к каналу. Сложно было представить, как эти дырявые, практически прозрачные от старости вещи могут согревать.
Но человеку с татуировкой было тепло. Он не ощущал холодного воздуха вокруг, узелков на истончившихся нитях свитера и замерзших капель на завернутых серых носках. Все тактильное внимание он обращал к собственному телу изнутри – к порезу на щеке, к кровоточащим губам, к саднящей спине, к сломанному в детстве и плохо сросшемуся ребру прямо над сердцем, к фиолетовым синякам на коленях и вывернутому мизинцу. Разглядывая спину Журналиста, человек думал о том, как кровь бежит по его собственным венам, как сокращаются мышцы сердца, надуваются и сжимаются легкие. Он проводил языком по сколотым зубам и чувствовал вкус крови.
Журналист дошел до арки моста и, лениво поглядев по сторонам, пошел вверх. Человек с татуировкой замер и тоже огляделся. Его взгляд проскользил по улице, на мгновение задержался на спине единственного прохожего – тот быстро уходил в сторону собора, разбрасывая по асфальту искры с сигареты. Человек с татуировкой облизнул губы и опустил левую руку, которая до этого была скрыта под полой пальто.
В его руке блеснул стальной топор. Чуть зазубренное от частого использования лезвие вырастало прямо из обмотанной бумажным скотчем рукояти. На сегодняшнем холоде металлическая рукоять должна была обжигать руку, но человек с татуировкой давно привык к тому, что кожа на ладони стерта и кровоточит, как будто он только что отнял ее от раскаленного банного котла.
Журналист уже дошел до середины моста, когда человек с татуировкой догнал его и ударил топором по левой лопатке. Журналист вскинулся. Человек с татуировкой вырвал топор и опустил снова, выше и правее, стараясь перерубить артерию на шее. Журналист захлебнулся криком и повалился на асфальт. Человек склонился над ним и ударил еще раз – сначала по руке, так что по обледенелому мосту поскакали отрубленные пальцы, потом снова по шее так, что хрустнули позвонки. Последним ударом человек пробил Журналисту спину чуть выше ремня.
Отрубленные пальцы смахнул в воду, а на их место, к окровавленной ладони, кинул черный браслет. Потом выпрямился, огляделся. Убийства никто не видел. Тогда человек с татуировкой спрятал топор под пальто, убедился, что проволока на груди крепко врезается в кожу и не развяжется. Подошел к перилам, обхватил пальцами, примерился и одним рывком перебросил свое тело на другую сторону. Пальцы разжались, оставив на перилах кровь.
Вода была ледяная и грязная. Глотая ее, человек поплыл к поверхности, пробил ее лицом. Если бы не проволока и не пропитанные клеем нити, человек вряд ли сохранил бы свитер и шарф. Тело стало очень тяжелым, его потянуло вниз. Человек поглубже вдохнул морозный воздух и скрылся под водой.
Было уже без пяти шесть, а «Сапсан» все не шел. Возможно, до сих пор не проснувшийся вокзал не хотел его отпускать, а может быть, часы на перроне спешили – Вера еще раз посмотрела на разряженный телефон, потом на свою соседку. Соседка (и по «Сапсану», и по московской квартире) сонно щурилась, пытаясь рассмотреть полноватое лицо на размытой фотографии в инстаграме[19]. Вера успела хотя бы поспать в такси, а вот соседка, с тех пор как около полуночи зазвонил телефон, не сомкнула глаз. Она хотела до Питера успеть перебрать социальные сети убитого и выработать план действий по прибытии в город.
В правой руке соседка сжимала пакетик с сухариками, который иногда механически сдвигала в сторону Веры. Вера уже привыкла, что во время расследований соседка теряет коммуникативные навыки, и поэтому не обижалась.
Она взяла из протянутого пакетика сухарик, потом сразу же кинула его обратно. Есть ей не хотелось и, в отличие от соседки, от еды ее только больше клонило в сон. А спать Вера не собиралась, ей было очень важно поучаствовать в расследовании. Впервые соседка позвала ее с собой – и только потому, что Вера хорошо знала Питер.
«Сапсан» дернулся и поплыл мимо одинокого полицейского, который отвернулся и сплюнул на кирпичную стену. Вера зажмурилась, надавила пальцами на глазные яблоки, открыла глаза – но сонливость не прошла, а наоборот, свет в вагоне стал слишком ярким, и сразу захотелось снова закрыть глаза. В металлической фляге в рюкзаке плескался растворимый кофе, который Вера заварила еще вчера днем, но его нужно было приберечь для соседки, не спавшей уже больше тридцати часов.
Вера ущипнула себя за щеку, потрясла головой, потом повернулась к соседке, осторожно тронула за плечо.
– Чего? – Соседка оторвала взгляд от телефона.
– Давай я посмотрю, а ты поспишь, – сказала Вера. – Что нужно делать?
Соседка моргнула, потом посмотрела на телефон.
– Я сама, – сказала она наконец, – тут много читать нужно.
