— Какого там сожаления! Черт побери! Гнуснее подонка я в жизни еще не видывал. Всего вы, конечно, не знаете. А если бы знали, вам и в голову не пришло бы возвращать его в полк. Газауэя надо судить военным судом. Наша вина, что мы не расстреляли его за трусость в боевой обстановке. Сейчас я вам все расскажу…
По лицу губернатора можно было легко понять, что он считает подобный рассказ бесцельным. Но он склонил голову, устроился поудобнее, сунул пастилку в рот и, вздохнув, приготовился слушать.
— Газауэй — позорнейший трус, какого я встречал в своей жизни, — так начал полковник. — Второго такого на свете нет. При Джорджии-Лэндинг он слез с коня, тихонько пробрался в укрытие и просидел там весь бой, скорчившись в три погибели, так что я чуть удержался, чтобы не хватить его саблей плашмя по башке. В Кэмп-Бисленде он притворился больным, толкался по всем полевым госпиталям, просил его подлечить. Я тогда же составил рапорт, но он не дошел до начальства, — наверно, пропал по дороге. Негодяй сидел у меня под арестом. В Порт-Гудзоне я послал его на передовую в надежде, что его там пристрелят, велел полковому врачу не принимать никаких его жалоб и лично сказал мерзавцу, что заставлю его воевать. Но он спасся бегством при первых же выстрелах. Военная полиция обнаружила его в лазарете и прислала обратно в полк. Но офицеры полка отказались служить с ним, сказали, пусть прежде докажет, что он солдат. Ему вручили винтовку, но он отказался, дрожал как осиновый лист, рыдал, говорил, что болен, что не умеет стрелять. Тогда офицеры прогнали его из полка, прогнали буквально пинками. Больше он к нам не являлся. Генерал Эмори обнаружил его, инспектируя новоорлеанские госпитали, и отправил на фронт; если бы Эмори знал, с кем имеет дело, то расстрелял бы его. Газауэя направили в форт Уинтроп командовать гарнизоном, и он тут же сделал попытку сдать форт. Только доблесть других офицеров и мужество гарнизона спасли форт Уинтроп. Поверьте мне, сэр, Газауэй трус и подлец; он позорит наш полк, позорит наш штат, позорит страну. Я думаю, нет человека ни на Севере, ни на Юге, которому не было бы тошно от Газауэя. А вы хотите вернуть его к нам в полк.
Губернатор вздохнул с опечаленным видом, но сказал с той же кроткой настойчивостью:
— Любезный полковник, я все это знаю, но тут ничего не поделаешь. Я вынужден действовать в соответствии с нашим великим испытанным правилом — добиваться максимального блага для всех. Буду с вами весьма доверителен. Фактически Газауэй не вернется к вам в полк. Мы дадим ему чин подполковника для спасения его репутации. И он тут же подаст в отставку. С ним обо всем условлено.
— Для чего вам спасать его репутацию? Его нужно повесить!
— Безусловно. Согласен с вами. Но учтем обстоятельства. Нам нужна победа на выборах. Мы должны обеспечить правительству поддержку страны и получить большинство в обеих палатах. Если мы оплошаем, «змеи-медянки» поднимут головы. Капитулянты и сторонники мятежа победят.
— Вы хотите одержать победу на выборах! Черт побери! Так для этого надо прежде всего одержать победу на фронте. Иметь боевую армию, боевых офицеров. Разгромить до конца мятежников.
Губернатор ответил привычной улыбкой, оставаясь, как видно, на прежней позиции и как бы не слыша того, что ему говорит Картер. Он был уже несколько раздражен; несмотря на свой кроткий нрав, он умел защищать свою линию.
— Избирательный округ Газауэя имеет особые трудности, — продолжал он свои объяснения. — И без Газауэя мы можем остаться там в меньшинстве. Прискорбно, но это факт. И нашей вины в том нет. Вините тех, кто голосует против правительства. Так вот, он потребовал, чтобы мы спасли его репутацию, дали ему повышение, и гарантирует нам большинство голосов. А после выборов обещает подать в отставку.
— Стыд и позор! — в негодовании вскричал Картер.
Губернатор почти рассердился, увидев, что Картер не желает считаться с его аргументами.
— Уверяю вас, мне это весьма неприятно, — сказал он, — но я приношу в жертву свои личные чувства.
Он умолчал о том, что добавочно приносит в жертву и личные чувства Колберна и других боевых офицеров Десятого Баратарийского.
— А я вам скажу, — заявил ему Картер, — к черту подобные выборы! Если демократия дается такой ценой — тогда назад к деспотизму!