— J’ai apprivois'e le pr^etre,[136] — заявила, смеясь, миссис Ларю. — Он твердо в меня уверовал и обещал свою дружбу. Я буду бывать у них в доме, и он обещал быть моим гостем в Нью-Йорке. Приедет ко мне со своей почтенной супругой. Они ждут младенца, и я нисколько не удивлюсь, если стану у них крестной матерью. А не будь он женат, я уверена, он сделал бы мне предложение. Да и сейчас, дайте мне две недели, и он укатит со мной от своей жены.
— Почему бы вам не попробовать? — спросил ее Картер. — Будет большой скандал, и это вас позабавит, — добавил он не без горечи. Временами его возмущало ее бессердечие.
— Зачем же мой дорогой? — возразила она, нежно беря его за руку. — Я счастлива с вами. И новых побед мне не нужно.
Они стояли вдвоем, опираясь на поручни, слушая, как шумит вода за кормой, и глядя на черные контуры мачт на фоне звездного неба.
— Вы сегодня все время молчите, — сказала она. — Отчего вы грустны?
— Думаю о жене, — сказал он почти что угрюмо.
— Бедная Лили! Как жаль, что она не с нами, — заметила миссис Ларю.
— Черт побери! Какое вы странное существо! — воскликнул полковник. — Я не посмел бы взглянуть ей в глаза.
— Напрасно вы так терзаетесь, мой дорогой. Почему бы вам не любить ее, как и прежде? Я не захватчица и претендую лишь на часть вашего сердца. Я, конечно, охотно владела бы им целиком, но знаю, что мне не дано это право. Так не мучьте себя. Предоставьте мне эту роль в нашей маленькой драме. Я действительно жертвую всем. Ну а вы… вы — ничем. Мужчина в любовных делах ничем не рискует и ничего не теряет. Ему привалило счастье — и только.
Но Картер был сыт по горло привалившим ему счастьем. И был в душе рад, когда их поездка пришла к концу и он смог в Нью-Йорке расстаться с миссис Ларю, втайне надеясь, что больше ее не увидит и отдохнет от ее бесед о священном огне любви. Разумеется, перед тем как проститься, он устроил миссис Ларю в респектабельный пансион и ввел ее в два-три почтенных нью-йоркских семейства, знакомых ему еще с довоенных лет. Надо ли говорить, что он ничего не сообщил им о склонности этой дамы к «божественной страсти» и к «святому огню любви». Впрочем, миссис Ларю очень скоро снискала себе популярность в Нью-Йорке как сторонница Севера из южан и сделалась общей любимицей. Прошло не больше недели, и она стала вполне своим человеком в доме достопочтенного доктора Уайтхеда, известного в городе протестантского богослова и видного аболициониста, которого эта ловкачка прельстила задачей излечить ее от католической ереси и заодно от рабовладельческих предрассудков. Внезапное увлечение доктора Уайтхеда столь жизнерадостной дамой смутило наиболее чопорных из его прихожан, и особенно «змей-медянок». Но доктор был полностью слеп к проделкам своей подопечной и не верил скандальным рассказам о ней. Да и как ему было поверить, глядя на эту святую женщину, строго одетую, с гладкой прической мадонны, задумчивым взглядом и детски невинной улыбкой, которая толковала с ним только о боге. Так старик до конца и считал ее ангелом. Он полагал своим нравственным долгом оградить ее от злословия, защитить авторитетом своего честного имени. С этой целью простодушный добряк посвятил миссис Ларю свою новую книжечку на моральные темы, которую озаглавил: «Святая Мария Магдалина». Как хохотала миссис Ларю, возвратясь к себе в пансион с подаренной книжечкой! Такого приступа смеха с ней не было с самого детства: повзрослев, она очень быстро сделалась слишком blas'ee[137] чтобы смеяться искренне, от души, и веселость ее, как и все ее прочие чувства, перестала быть непосредственной. Легко представляю, как она хороша в своем бурном веселье: карие глазки так и сверкают, щеки пышут румянцем, черные пряди волнистых волос растрепались, розовеют руки и плечи — она раздевается. Но прежде чем лечь в постель, она садится за стол, пишет очень смешное письмо полковнику Картеру, ставит в конце: «Искренне любящая Вас Мария Магдалина» — и вместе с брошюрой Уайтхеда отсылает на почту.
В поезде из Нью-Йорка в столицу Картер встретился с губернатором Баратарии. После обмена любезностями, после того, как полковник воспел родной штат, а губернатор отметил боевые заслуги Десятого Баратарийского, Картер сообщил, что вакансия подполковника в Десятом пустует и он предлагает продвинуть на нее Колберна. Губернатор замялся:
— Дело в том, что я обещал ее мистеру Газауэю.
— Газауэю! — взревел полковник, вне себя от изумления и ярости. — Тому самому Газауэю? Губернатор!.. Позвольте!.. Да известно ли вам, почему он ушел из полка?
Губернатор был явно смущен, но при том сохранял в лице выражение кроткой настойчивости.
— Известно… Конечно, известно, — сказал он все тем же тоном. — Достойная сожаления история.