— Три из них были моими, остальные я тоже знаю, а «Массачусетс», наверно, пригнали с Севера. Как они, все на ходу?
— Все на ходу. Сильно, конечно, запущены.
— Ну хорошо. Позвольте тогда мне наметить программу. Прежде всего пароходы проходят инспекцию. Я прослежу, чтобы было доказано, что они никуда не годятся. Далее будет назначен публичный торг. Покупателей я подыщу. Это люди — моя агентура — купят все пароходы за сто тысяч долларов и уплатят моими же векселями, сроком ровно на месяц, начиная со дня покупки. В течение этого месяца я ремонтирую все пароходы (так это будет считаться), привожу их в полную годность; ну а правительство вновь начинает испытывать тем временем в них нужду. Теперь я продаю их вам как представителю армии, но уже никак не дешевле чем за четверть миллиона; получаю назад свои векселя плюс сто тридцать тысяч наличными, беру из них тридцать тысяч; остальное, как мы и условились, остается у вас. Кроме того, я хотел бы внести еще одно предложение, весьма, по-моему, важное. Все пароходы должны в дальнейшем сгореть, безвозвратно исчезнуть, чтобы никто, никогда не смог выяснить, был ли на них ремонт, что за ремонт и так далее. Ну как, согласны, полковник?
Опозоренный офицер, джентльмен, переставший быть джентльменом, мог лишь ответить согласием.
Такова, по тогдашним слухам, подоплека этой скандальной сделки. Что касается фактов, действительно, десять названных пароходов были объявлены вдруг после инспекции непригодными к плаванию; состоялся публичный торг, и они были проданы по цене от семи до пятнадцати тысяч долларов респектабельным негоциантам, посетившим объявленный в должное время аукцион; достоверно и то, что они уплатили казне векселями мистера Холлистера, богатого маклера, о котором было известно, что он тайный сторонник южан. Через месяц правительство снова купило транспорты, уплатив за них вдвое дороже; значит, названный Холлистер загреб полтораста тысяч на этой афере. А на третий день после сделки случился пожар, и суда все сгорели дотла. Тут начались разговоры, может быть и неосновательные. Были высказаны и подозрения, может статься напрасные. Так ли, иначе, но следствия по этому делу никто не назначил; то ли действительно не было повода для расследования, то ли было мало охоты мешаться в эту историю.
Полковник Картер послал по истечении квартала аккуратный отчет в Вашингтон и расплатился с долгами. Но он как-то сник и осунулся, казался то грустным, то непомерно веселым и снова стал выпивать. А однажды перепугал до полусмерти жену, не придя домой ночевать. Наутро он объяснил, что должен был выехать вверх по реке по срочной служебной надобности. На самом же деле полковник напился, не решился идти в таком виде домой и провел ночь в отеле.
Через неделю после того, как сгорели суда, Картер получил звание бригадного генерала. Сперва он возликовал: невезение кончилось. Враги его были побиты, путь к успеху открылся, он мог нацепить наконец серебряную звезду. Но потом явились уныние и страх; он не в силах был позабыть о своем преступлении, к которому, как он теперь полагал (или хотел полагать), его толкнуло лишь нежелание начальства отдать ему должное. Как это горько, увы, сознавать, что удача пришла слишком поздно! «Месяцем раньше это спасло бы меня», — бормотал он, изливая проклятия на своих врагов в Вашингтоне, на кредиторов, на себя самого, на все, что его погубило.
«Мое первое преступление! Мой единственный неджентльменский поступок!» — внушал себе Картер. Многие, кто принадлежат к привилегированным слоям общества, держатся этой позиции. Аморальная трата денег дозволена джентльмену, но добывать их он должен законным путем. Пьянство, разврат и карты ему разрешаются, но мошенничать он не должен. Эти моральные тонкости хорошо известны в Европе, что и понятно. Их привносит наследственная аристократия; она поощряет одни пороки богатых дворян и возбраняет другие, которые им ни к чему. Слабое эхо этих воззрений пересекло океан и было у нас подхвачено, к добру или к худу.
Почти с изумлением Картер взирал на восторги жены (столь контрастировавшие с его собственной горечью), когда он сообщил ей о своем продвижении по службе.
— О мой генерал! — вскричала она, бросив быстрый взгляд на приказ и заливаясь счастливым румянцем. И тут же вскочила и, смеясь, отдала ему честь. Потом обняла его и принялась целовать. — Как я рада! Наконец они оценили тебя! Наконец-то! Я счастлива и горда. Мы вместе пойдем покупать звезду. Я выберу самую лучшую!
После чего, забежав эдак лет на пятнадцать вперед, она объявила:
— Рэвви тоже поступит в Вест-Пойнт и будет у нас в семье вторым генералом. Он ведь очень способный и смелый, никогда не робеет.
Картер расхохотался впервые за этот день.
— Дорогая моя, — сказал он. — Рэвви, возможно, и станет генералом, зато я перестану им быть. Я ведь давно не считаюсь кадровым офицером. И генерал я только на время войны.