— Я был в вас уверен, сэр. Вы и сами хороших кровей. Сразу видно по вашим манерам, по всему разговору. Так вот я считаю, что правительство в Вашингтоне очень правильно сделало, продвинув по службе Картера. Этот Картер — прошу прощения, я не хочу похваляться, что я с ним на короткой ноге — он мой командир и я сознаю значение субординации, сэр; я только хотел вам сообщить, что он, генерал Картер, рожден, чтобы быть командиром и победителем. Он всех и всегда побеждает. И на поле сражения, и в будуаре. Побеждает мужчин, побеждает и женщин. Черт побери! (Тут Ван Зандт вдруг осклабился и вакхически захихикал.) Я случайно набрел на забавное доказательство, сэр, что прекрасный пол не в силах перед ним устоять.
Доктор в тревоге глянул на дверь, но дождь лил по-прежнему, и спастись было некуда.
— Еще должен сказать вам, сэр, что я ранен, — продолжал свою речь Ван Зандт. — Один раз меня стукнули при Порт-Гудзоне, другой при Плезент-Хилле.
— Уважаемый сэр, тогда вы простудитесь насмерть на этом дожде, — сказал ему доктор.
— Благодарствуйте, сэр, — возразил Ван Зандт, отступая чуть в сторону от лившей сквозь ветхую крышу воды. Ничего со мной не случится. Вода не вредит мне, сэр, пусть только не льют ее в виски. Как наружное средство она тоже мало приятна, но, попавши в желудок, становится просто губительной. Не сочтите, прошу вас, что я против мытья. Мое первейшее правило — поутру обтираться губкой, разумеется, если не спишь под огнем противника. Значит, я получил на орехи при Плезент-Хилле, пулевое ранение в мякоть бедра, пустяки, ерунда, но меня отослали в тыл полечиться в Сент-Джеймский госпиталь. Я терпеть не могу лазаретов. Поят там молоком, сэр. — На лице у Ван Зандта заиграла гримаса испуга и отвращения. — Пришлось самовольно взять отпуск и поехать в Лейк-Хауз. А там у меня увели коня, и вот возвращаюсь пешком. Потому и имею честь беседовать с вами, сэр. Но, кажется, я не закончил рассказ о Картере. Боюсь, что винцо, которым меня угостили в Лейк-Хаузе, малость туманит мне голову. Пить надо только виски, чистый и неразбавленный. От души вам советую, сэр. Нам бы сюда на двоих фляжку виски, и мы без малейшей скуки скоротали бы ночку, сэр. Значит, выходит, я толковал вам о Картере, какой замечательный он у нас командир. Да-да, вспоминаю, речь шла о письме. Черт побери, да оно у меня в кармане и, наверно, совсем промокло под этим проклятым дождем. Не сочтите за труд почитать его, сэр, и увидите сами, насколько я прав, когда говорю, что наш Картер всегда и везде побеждает. Дама сама признается, что он ее победил, сдается на милость противника. Сдача без всяких условий, черт побери, в стиле Улисса Гранта.[152] Опоссум сдается на милость охотника!
«Наверно, письмо от Лили, — подумалось доктору. — Этот пьяный болван не знает, что Картер женат, и принял нежность жены за излияния любовницы. Самое лучшее — все ему разъяснить и пресечь тем дальнейшие сплетни».
Он взял у Ван Зандта размокший бумажный сверток, в котором был спрятан сложенный вдвое конверт. На конверте было надписано «Полковнику Дж. Т. Картеру», а снизу в углу: «Лично». Нет, почерк не Лили, и странный какой-то, округлые крупные буквы, похоже, рука иностранца. Но когда доктор вынул письмо, то признал, как ему показалось, изящный и четкий почерк миссис Ларю. Пьяный Ван Зандт не заметил, как дрогнули руки у доктора и страшная бледность разлилась по его лицу.
— Притомился я, черт побери, — объявил наш гуляка. — С вашего разрешения, сэр, завалюсь и сосну; так сосну, как никто не спал еще со времен семерых спящих.[153] И прошу не пугаться, сэр, если я захраплю. Это будет как взрыв парового котла на речном пароходе.