— Но война еще долго не кончится, — возразила ему эта страшная женщина, любившая, видимо, родину меньше, чем мужа.
— У генералов имеются еще другие обязанности, — осторожно сказал Картер.
— Как? Снова — в бой?! — воскликнула Лили, хватая его за рукав. — Ни за что!
— Дорогая малютка, этого не миновать. Бригадному генералу не положено быть интендантом, даже на крупном посту. Мне надо подать рапорт и явиться к командующему. Меня, вероятно, направят на фронт, и, конечно, я должен пойти.
— Нет, не надо. Мы были так счастливы! Зачем тебе быть генералом?
— Дорогая, я должен вести себя как подобает мужчине, — возразил он, нежно ее обнимая. — Я награжден за отвагу и должен сражаться. Моя честь этого требует.
Слово «честь» он сказал по привычке, и что-то больно кольнуло его.
— Не просись сам на поле сражения, — умоляла его Лили, — подай, если нужно, рапорт, но не просись сам на фронт. Обещай мне, прошу тебя.
Обнимая жену и глядя в глаза ее, полные слез, Картер все обещал. Но вечером, составляя рапорт командующему, он не только просил об отставке с нынешней должности, но также потребовал назначения на фронт. А что же, скажите, ему оставалось делать? Он обанкротился как семьянин, провалился как бизнесмен, но — черт побери! — он всем им еще покажет, как надо вести под огнем бригаду в атаку. Умел это делать раньше, сумеет теперь. А кроме того, если он отличится при Гранд-Экоре, они как-нибудь прикроют это дело с судами и хлопком. Победителю и храбрецу прощается многое; простит и народ, и даже военный министр.
Через несколько дней он получил назначение на фронт. С легким сердцем он подписал последние документы в своей канцелярии, немного взгрустнул, обнимая жену и ребенка, и с первым же пароходом выехал вверх по реке.
Лили сперва была чуточку удивлена и даже встревожена, что так мало скучает о муже. Она бранила себя за черствость, за бессердечие, не слушала, когда ей объясняли, что она теперь мать. «Очень дурно, — отвечала она, — если женщина так легко забывает отца своего ребенка». И все нее она не грустила, с Рэвви ей было весело. Ах, какой изумительный мальчик! Всем хорош — и тем, что тяжел, тем, что ест, что спит и что плачет. Его плач беспокоил ее разве лишь потому, что она опасалась, как бы сыну не стало худо; сам же крик был ей только приятен. Если она его слышала неподалеку от дома, например возвращаясь с прогулки, то убыстряла шаги и говорила, смеясь:
— Ревет, значит, жив. Сейчас я его утешу.
Всякий, кто так с головой поглощен своим чувством, мало кому интересен; только лишь самым близким, готовым любить и прощать нас при всех обстоятельствах. И Лили тоже казалась бы скучной решительно всем, непричастным к таинству материнства. Ну, а она сама смотрела на мир только сквозь эту великую призму. Точно так же как ранее она была беззаветной невестой, а позже такой же супругой, теперь она стала беззаветно любящей матерью. И, кажется, эта последняя стадия ее женской судьбы была для нее наивысшей. Ее новая жизнь, безмятежная, в сущности, несмотря на волнения из-за младенца и самоукоры по поводу малой, как ей представлялось, тоски по супругу, была бы истинным счастьем для Лили, если бы только однажды она не нашла в кабинете отца на полу письмецо, которое стало причиной невыносимого горя. Расскажем, как это случилось.
Вот уже третий год, как лишенный привычных поездок в Европу или научных экскурсий на Север страны, где он мог изучать минералы, в поисках развлечения и какого-нибудь моциона Равенел пристрастился к прогулкам по Новому Орлеану и его жалким равнинным окрестностям. Лили, которая прежде была его верной спутницей, разъезжала теперь в экипаже или возила коляску с мистером Рэвви, так что прогулки доктора протекали довольно уныло. Земля без камней была для него все равно что лингвисту — язык, не рождающий литературы. Потому Равенел гулял, мало глядя по сторонам, погруженный в минералогические мечты и раздумья, вспоминая особо милые его сердцу образцы из своей коллекции, так же примерно, как его дочь вспоминала улыбки Рэвви. Однажды, блуждая в подобной задумчивости в трех-четырех милях от дома, доктор попал под ливень. На счастье, рядом нашлась пустая лачуга, когда-то, должно быть, жилье свободного негра. Только успел Равенел забраться под кровлю и отыскать в единственной комнате ветхого дома сухой уголок, как туда же вбежал офицер в промокшем насквозь мундире северной армии и, ставши в дверях, промолвил: «Черт подери! Мне в ром подливают воды!»
По богатырской фигуре вошедшего, бронзоволикости, крючковатому носу и черным глазам Равенел тотчас признал лейтенанта Ван Зандта. Он видел его только раз два года назад, но внешность и голос этого человека были незабываемы. Теоретически доктор был вполне либерален по отношению к грубым и необузданным людям, но практически их не терпел. Потому и сейчас он подумал — куда бы скрыться? Однако уйти было некуда. Пришелец стоял в дверях, а дождь лил по-прежнему. Тогда доктор стал к двери спиной и вернулся к своим минералогическим размышлениям.