Он посоветовал также Колберну совершить поездку по окрестный селениям и выступить там с патриотической речью на митингах, вербуя при том солдат. Еще он советовал Колберну воззвать к собратьям юристам как в Новом Бостоне, так и в других городах, чтобы они поспособствовали, каждый чем мог, подъему народного духа. Доктор и сам написал две-три похвальных статьи, посвященных Колберну и его будущей роте, и поместил их в местных газетах. Однажды, вернувшись домой в большой спешке, он с ликующим видом извлек из кармана вечерний выпуск «Новобостонского патриота».
— Какой молодец наш друг, — сказал Равенел дочери. — Он обратился за помощью к музам. В сегодняшней газете напечатан прекрасный патриотический гимн его сочинения. Лучших стихов никто не писал за все время войны. (В похвалах друзьям доктор бывал неумерен.) Они, без сомнения, будут замечены и вызовут шум. Ручаюсь, что эти стихи дадут ему еще пятьдесят волонтеров.
— Позволь мне прочесть, — попросила Лили, пытаясь забрать газету. Но доктор хотел насладиться триумфом Колберна и прочитать стихи дочери вслух. Прочесть что-нибудь вслух окружающим, так же как, скажем, размешать кочергой жар в камине, всегда радость — простейшая, но и бесспорнейшая —, которой никто и ни с кем не любит делиться и которая, я полагаю, принадлежит по праву главе семьи. Доктор устроился поудобнее в кресле, поправил воротничок, потом вставил монокль, уронил его, вытащил из кармана очки и под громкий протест Лили прочитал нижеследующее:
— Позволь мне самой прочитать, — снова сказала Лили и на этот раз завладела газетой. Она прочитала стихи про себя, порозовев от волнения, и тихо сказала отцу, что они ей понравились. Скорее всего, она спрятала эти стихи на память; потому что когда наутро Равенел стал искать газету, чтобы вырезать гимн и наклеить его в альбом, то найти ее не сумел; Лили, хоть и сделала вид, будто помогает отцу в его поисках, на прямой вопрос — куда подевалась газета — отвечала весьма уклончиво. Те, кто лучше меня знают обычаи юных девиц, утверждают, что, спрятав на память такой пустячок, они потом почему-то бывают сконфужены и несогласны признаться в своем поступке даже родному отцу. Из этого, впрочем, никак не следует, что мисс Равенел утратила интерес к другому, более яркому представителю мужской половины людского рода — полковнику Картеру. Он так во всем походил на луизианских плантаторов, что не мог не понравиться Лили, истосковавшейся по родине на новоанглийской чужбине. Когда Картер бывал у них, что случалось не часто, она встречала его с неизменной, однако же лестной вспышкой румянца и тотчас же оживленно вступала в беседу, причиняя тем Колберну немало душевных страданий. Признаваясь себе, что он непритворно страдает, Колберн притом опасался вникать в свои чувства; он сумел внушить себе мысль, что вполне бескорыстно печется о будущем Лили и тревожится лишь потому, что этот полковник Картер, как бы ни был хорош он как боевой офицер и бывалый в свете мужчина, может вдруг оказаться неподходящим супругом для мисс Равенел.