Впрочем, при встречах с Картером доктор бывал неизменно учтив, как он оставался учтивым со всеми, включая обруганного Мак-Аллистера и других подобных ему. Но если бы даже доктор был много сварливее и резче настроен против полковника Картера, он все равно не позволил бы себе в эти дни, при своих патриотических взглядах, проявить нелюбезность к офицеру Соединенных Штатов, пролившему свою кровь в сражении против мятежников. Добавим еще, что он был признателен разгульному воину за то, что тот покровительствовал юному Колберну. А Колберна доктор любил почти как родного сына, не задумываясь почему-то о том, что молодой человек может претендовать и на роль его зятя. Должен, впрочем, оказать, что ни разу не видел в реальной жизни и не встречал даже в фантастичнейшем из романов американца-отца, который был бы искусным сватом для своей родной дочери.
Прошла осень, за ней половина зимы, и никто из наших героев за этот срок не влюбился, разве лишь Колберн. Правда, он сделал что мог, стремясь избежать «тяготения» к Лили, как он сам называл свое чувство (это ведь я утверждаю, что Колберн влюбился, сам он этого не признавал). Если прибегнуть к словам, ныне не модным, по все еще изумляющим своей силой и прямотой, надо будет сказать, что Колберн готов был отдать ей свою любовь, если бы Лили было угодно принять ее. Но в отношении Лили к нему было нечто совсем иное. То была неподдельная дружба без оттенка любви (так бывают прелестнейшие цветы без всякого аромата). Девушка будто говорила ему очень мило, но твердо: не торопитесь, сударь, с любовным признанием.
Иногда его просто обуревало желание с ней объясниться. Благоволивший к Колберну доктор несколько раз поручал ему сопровождать Лили в концерт или на лекцию; это было уступкой доктора простоте и добродетельным нравам Нового Бостона, где юным девушкам предоставлялась свобода, доступная в более крупных и более испорченных городах лишь почтенным матронам. Когда они шли в концерт или возвращались домой, когда он чувствовал на своей руке легкую ручку Лили и мог быть к тому же твердо уверен, что уличный сумрак укроет ее укоризненный взгляд, смелость вскипала в сердце у Колберна и страх становился меньше.
— Если о чем я и грущу, уходя на войну, — сказал он однажды, — то только о том, что надолго расстанусь с вами — быть может, навеки.
В его дрогнувшем голосе была некая сила, проникшая в душу девушки, и несколько мгновений оба молчали: он был не в силах продолжать свою речь, девушка старалась пересилить волнение. Лили чувствовала себя как во сне, на краю бездны, когда не знаешь, что будет — устоишь на ногах или ринешься вниз, в неведомое. Это была, без сомнения, одна из решающих минут в ее жизни, но она взяла себя в руки прежде, чем Колберну удалось развить свой успех. Лишних десять секунд молчания, и дело могло завершиться помолвкой.
— Да у вас просто нет сердца! — рассмеялась она. — Грустите только об этом! А растоптанные поля моей родины? А наш дом, который, наверное, вы сожжете? Нет, аболиционисты ужасны!
С грустью он понял, что Лили не велит ему говорить о любви, и подчинился приказу.
— Я превращу Луизиану в пустыню, — подхватил он, принужденно смеясь, — мы засеем ваши плантации солью.
И до самых дверей гостиницы они продолжали шутить, хотя им и не было весело.
Близился день отплытия полка, и Колберн со страхом, но также и с нетерпением ждал прощания с Лили. Порой он мечтал и надеялся, что в этот последний момент сумеет как-то пленить ее капризное сердце. Потом он впадал в рассудительность и тогда понимал, сколь опрометчиво и жестоко искать ответного чувства у девушки лишь для того, чтобы тут же ее покинуть на долгие месяцы, годы, быть может, навеки. А вдруг он в первой же битве лишится ноги или носа, что тогда ему делать: вести ее к алтарю или вернуть ей свободу? Прощальные встречи редко бывают удачными; весьма неудачной была и эта. Они встретились в общей гостиной отеля, в присутствии доктора и нескольких проживавших в гостинице незнакомых почтенных дам. Солдаты Колберна уже промаршировали по новобостонским улицам, сопровождаемые восторженными криками толпы, и погрузились на пароход каботажного плавания, который должен был доставить их к океанскому транспорту в нью-йоркском порту. Сам Колберн получил разрешение задержаться до вечера и приехать в Нью-Йорк скорым поездом.
— Сегодня великий день в вашей жизни, — сказал растроганный доктор, — а для меня очень грустный день. Горько думать, что мы так долго вас не увидим.
— А я надеюсь, мы скоро с вами увидимся, — отвечал ему Колберн, хотя печальный тон его голоса плохо согласовался с его словами. Он был бледен, глаза его лихорадочно блестели после бессонной ночи. — Уверен, что скоро увидимся, — повторил он еще раз.