Ну, а тех солдат, которые в ответ на приказ лейтенанта отвечали: «Не учите меня, что мне делать», — и вдобавок по праву вольнолюбивых американцев считали это забавной шуткой или даже похвальным поступком, — тех подвешивали к рее, да так, чтобы ноги болтались над палубой. Солдат учили беспрекословно повиноваться приказу, отдавать честь офицерам, уважать часового, стоящего на посту, не появляться без разрешения на шканцах, не совать носа в каюты.
— Я их, так-перетак, научу быть солдатами, — бранился полковник. — Повеселились дома, и хватит. Теперь начинается служба.
Сперва люди роптали. Свободнорожденные американцы склонны сопротивляться гнету, даже самому благотворному. Но у них хватило ума понять, что в основе всех этих требований лежала жестокая необходимость, и они, боясь своего полковника, вместе с тем почитали его. Каждый истинный американец привык уважать человека, знающего толк в своем деле. И как только полковник появлялся на верхней палубе или спускался в трюм, где размещались солдаты, все враз замолкали, вставали, уступали дорогу, козыряли ему. С офицерами Картер был официален и холоден, хотя неизменно корректен: «Лейтенант, — обращался он к офицеру, — соберите людей на палубе и спустите их в трюм». И когда дежурный докладывал о выполнении приказа, он отвечал: «Хорошо, лейтенант, благодарю вас». И даже когда распекал какого-нибудь солдата, неукоснительно именовал его «сэр».
— Черт их всех побери! Да я не обязан вообще толковать с солдатами, — пояснял он свои хлопоты капитану транспорта. — У нас в старой армии полковник был божеством, далай-ламой; если и открывал когда рот, то лишь по великим праздникам. Вся беда в том, что мои офицеры не знают службы. Представьте, что вам набрали команду из фермеров. Хочешь не хочешь, я должен следить за всем.
— Капитан Колберн, — спросил он однажды, — как у вас с материальной отчетностью? Покажите мне ротную ведомость.
Колберн принес две папки с бумагами, аккуратно обвязанные красной тесьмой. На одной папке значилось: «Отчетность по оружейной части 1 роты Десятого Стрелкового Баратарийского полка за квартал, истекающий 31 декабря 1861 года». На второй: «Отчетность по обмундированию и довольствию 1 роты Десятого Стрелкового Баратарийского полка за квартал, истекающий 31 декабря 1861 года». Проверив подсчеты, Картер быстрым опытным взглядом проглядел все квитанции и накладные.
— Отчетность в порядке, — сказал он. — И делает вам честь, капитан. Ординарец, обойдите всех командиров рог; передайте, что я их приветствую и велю явиться ко мне.
Командиры явились один за другим, откозыряли полковнику и, по его знаку, сели.
— Те из вас, джентльмены, — начал полковник, — кто уже составил ротные ведомости за последний квартал, должен сдать их сегодня же для проверки моему адъютанту. Тем, кто еще не готов, приказываю закончить немедленно. В случае затруднений обращайтесь к капитану Колберну; его отчетность в полном порядке. Джентльмены, устав материального снабжения армии не менее важен для вас, чем стрелковый устав. В том и другом деле промашка вам с рук не сойдет. Устав предусматривает, что все недостачи восполняются вами лично. Не представите вовремя ведомость, не получите жалованья, Меня это вообще не касается. Каждый из вас направляет отчет прямо в военное министерство. Я, со своей стороны, хочу преподать вам полезный совет. Честь от вас требует, джентльмены, чтобы вы полностью и в совершенстве овладели своей новой профессией; пусть даже эта война окончится через три месяца. Если уж начал чему учиться, учись усердно, учись на совесть. Долг выполняй до конца. Ни один уважающий себя офицер не станет брать офицерского жалованья, не исполнив своих обязанностей. Добавлю еще, что воинская отчетность — весьма любопытная штука. Армейская бухгалтерия совершеннейшая из всех существовавших на свете. Ее усовершенствовал сам Кэлхун,[51] когда еще был военным министром, в расцвете своих умственных сил. Ручаюсь, что каждый из вас, кто сумеет по этой системе исправно и без убытка свести баланс своей роты, легко овладеет и отчетностью в банке или в торговой компании. Система продумана до мельчайших деталей. Когда-то, еще юнцом, окончив Вест-Пойнт, я командовал ротой на индейской границе и участвовал в стычке с индейцами-поуни. Я гордился этим первым своим в жизни сражением, как котенок впервые пойманной мышью. Я считал, что доблесть моя ошеломит Вашингтон и ослепит всю канцелярию военного министерства. Потому, отмечая в квартальном отчете пропажу трех шомполов, я просто сообщил, что они пропали в сражении при Траппер-Влаффе. Я полагал, что армейская бухгалтерия должна спасовать перед младшим лейтенантом, побывавшим под пулями. Надежда моя оказалась тщетной. Я получил из Интендантского управления строгий приказ объяснить доказательно, на чистоту, при каких обстоятельствах пропали три шомпола. Я не сумел этого сделать и потому оплатил убытки. У меня, героя кровавой схватки, застрелившего лично индейца-поуни, вычли из жалованья тридцать девять центов в уплату за три шомпола.