После победы при Джорджия-Лэндинг бригада обосновалась на зимних квартирах поблизости от небольшого луизианского городка Тибодо, населенного на добрую половину креолами. У меня нет ни места, ни времени, чтобы сообщать здесь в подробностях, как был разграблен весь этот богатый край, как владельцы плантаций бежали от северных вандалов, обрекая тем самым на разгром свои родовые гнезда, как негры расхитили брошенное имущество, а солдаты потом ограбили негров, и старинная мебель, столовое серебро, библиотеки исчезли как дым. Все это — вопросы общественной, а не частной истории. Если бы я сочинял книгу о временах полковника Картера и капитана Колберна, то, уж наверно, зарисовал бы уныло и обстоятельно, в лучшем стиле новейшей изобразительной прозы, извилистые рукава заболоченной дельты, бесконечные дамбы, бегущие по берегам друг против друга, плодородные пойменные земли в низине, плантации гнущегося на ветру сахарного тростника и охватившие пойму полузатопленные в болотах леса. Но я просто пишу историю жизни мисс Равенел и еще добавляю к тому три-четыре портрета ее родных и знакомых.
Чтобы вознаградить полковника Картера за отвагу в сражении при Джорджия-Лэндинг и как-то его компенсировать за не доставшуюся ему генеральскую звездочку, главнокомандующий экспедиционными силами предложил ему пост военного губернатора Луизианы с резиденцией в Новом Орлеане.
В своем нынешнем настроении (и учитывая свои планы на будущее) полковник принял с восторгом этот доходный пост. Чтобы скопить деньжат для женитьбы и жизни семейным домом, он и так уже делал попытки кое-что сэкономить, но, увы, ежемесячные полковничьи двести двадцать два доллара уходили бесследно. Теперь губернаторский пост сулил ему дополнительно несколько тысяч в год, и он решил их откладывать, чтобы обеспечить своей невесте все удобства и даже роскошь. Все сомнительное, предосудительное он изгнал из своего обихода. Любовь, завладевшая сейчас его сердцем, побеждала нечистых духов. Он объявил войну алкоголю; сперва отменил коктейль перед утренним кофе, потом абсент перед супом, виски в течение дня, вечерний пунш в офицерской компании; словом, остался с одним только грогом на сон грядущий, который обычно приготовлял себе сам.
— Когда женюсь, — твердил он себе, — постараюсь бросить и это.
Каждый свободный час он проводил теперь с Лили и доктором Равенелом. Если судить по счастливому выражению его лица и по всему разговору, это рожденное из любви моральное обновление не тяготило его. Человек светский (по крайней мере, считавший себя таковым) и недавний кутила, он ничуть не стеснялся случившейся с ним перемены и не смеялся сам над собой. Картер был человек прямой и стихийной натуры; страсть, владевшая им сейчас, была для него всепоглощающей страстью и потому очень скоро он стал считать, что никогда и не жил по-другому.
И у доктора тоже слабело его недоверие к полковнику: мало-помалу он стал уважать Картера, а значит, ценить. Вообще говоря, доктор не мог отвергать до конца, безвозвратно ни одного сколько-нибудь приличного человека, если тот нравился Лили. Правда, он был подвержен притом приступам ревности, довольно забавным, если учесть, что предметом ревности была его дочь.
— Тебе не кажется, папа, — сказала однажды Лили, — что, если бы я подружилась каким-то путем со святой Цецилией или святой Урсулой, ты непременно нашел бы у них недостатки? Ты всегда критикуешь моих друзей; я это помню с детства.
Доктор отвечал укоряющим взглядом; он не признавал справедливости этих слов. Кстати сказать, Лили ревновала его не меньше и была беспощадна к женщинам, посмевшим игриво взглянуть на ее отца. От одной только мысли, что доктору может понравиться миссис Ларю, что он может увлечься ею или — страшно подумать! — жениться на ней, Лили тяжко страдала. Если порой ей и думалось, что это было бы лишь воздаянием ей за своевольство, ибо она отдала свое сердце, не спросившись отца, то подобная мысль ничуть не смиряла ее. Не будем скрывать от себя, вдовушка время от времени делала глазки доктору. Верно, он был немолод, однако же интересен, и, кроме того, любое замужество все же лучше вдовства. Картер теперь был потерян, Колберн под Тибодо; новоорлеанских же кавалеров вовсе не стало видно. И потому миндалевидные, влажно-черные полусмеженные очи миссис Ларю все чаще игриво и обещающе косились на Равенела, от чего бедная Лили вся содрогалась в тайном тайных своей дочерней любви. А очи у миссис Ларю были необыкновенные. Только они на ее лице не подчинялись контролю рассудка и были столь выразительны, что скрыть их стремления было вне ее сил. То были два прелестные паучка, ткавшие у всех на виду свою паутину из слепящего шелка и хитроумной чувственности.
— Дьявольски хороша! И опасна, клянусь Юпитером! — говорил полковник в своей откровенной манере, и был недалек от истины. — Несколько лет назад она бы меня прикончила.