Доктор пока был спасен от подобной опасности появлением Колберна, который приехал из армии, чтобы провести с Равенелами десятидневный отпуск. Тотчас же очи мадам Ларю воспылали огнем — два костра, на которых он мог бы, пожелай он того, сжечь свою жизнь до белого пепла. Она не таила зла на него за былую обиду, да и в самом деле давно простила его. Миссис Ларю была незлобивым, бессердечным созданием: добродушная, эгоцентричная, к тому же отлично воспитанная, она никогда и ни с кем надолго не ссорилась, а тем более с мужчинами, проявляя, примерную выдержку и умея скрывать досаду. Колберн был удостоен интимной беседы (хотя не искал ее) и награжден перспективой победы (хотя нисколько к ней не стремился). Его повлекли по извилистым тропам на высокую гору и с нее показали обширные царства, которые станут навеки его, стоит только склонить колена и молвить: «Верую!» Колберн решил, что Мильтон напрасно не вывел своего Сатану в виде дамы французской крови из Нового Орлеана.
— Капитан Колберн, вы совсем не любите женщин, — заявила она однажды.
— Простите, но я отвергаю этот поклеп.
— Согласна, вам может понравиться какая-то женщина. Но женщина, как таковая, — весь женский пол — вас не волнует.
— Миссис Ларю, я впервые слышу подобный упрек. Теперь, когда вы разъяснили мне, в чем мой грех, я, пожалуй, согласен признать себя частично виновным. Вы вменяете мне в вину, что я не согласен увлечься первой попавшейся женщиной лишь потому, что она у меня под рукой.
— Да, хотя формулировка ваша груба.
— И вы утверждаете, что это меня порочит?
— Да, я нахожу, что это не по-мужски; я считала бы более достойным мужчины противоположную крайность.
— Черт возьми!.. — вскричал изумленный Колберн. — Значит, по-вашему… простите меня… Дон Жуан — идеальный мужчина.
— Разумеется, да. Не взыщите за откровенность. Я старше вас, я видела жизнь и имею законное право чуточку пофилософствовать. Ведь неспроста мужчина так тянется к женщине. Выбрав одну, он стремится быть с ней, по, потеряв ее, ищет другую. Вот я и считаю, что именно тот, кто, утратив одну, тотчас бежит за другой, он-то и есть изо всех настоящий мужчина.
Миссис Ларю долго ждала ответа от Колберна, но тот был слишком растерян. И вскоре он дезертировал с поля беседы, сказав:
— Миссис Ларю, ваши идеи слишком новы для меня, и я должен сперва их обдумать.
Ни чуточки не смутившись, она рассмеялась и сменила тему беседы.
Но не только миссис Ларю мешала бедному Колберну блаженствовать у Равенелов. Очень скоро он понял, что между мисс Лили и Картером создалась какая-то новая близость; быть может, это еще не помолвка, но единение чувств, замкнутый круг, связующий их и для него недоступный. Чувства Лили ему было легче читать, чем чувства полковника. Она с таким обожанием влеклась к своему герою, избежавшему только что смертельной опасности и венчанному воинской славой в пламени битвы, что далеко не всегда могла (а иной раз и не старалась) скрыть свой восторг. Она никогда не выказывала своих чувств на словах; это было бы невозможно при ее крайней застенчивости; но порой ее взгляды, шедшие из самых глубин ее нежной души, были как откровение. Когда она попросила Колберна рассказать ей подробно о бое при Джорджия-Лэндинг, он без труда угадал, о чем она хочет услышать. Чтобы ее порадовать, он сделал полковника Картера главным героем сражения, ярко нарисовал ей, каким пылким он был в атаке и каким сдержанным после победы, как уверенно он сидел на коне и как взмахивал саблей, отдавая приказы. Конечно, наш капитан, как всегда прямодушный, был только рад рассказать о своем первом сражении и от души гордился своим командиром. И все же, несмотря на неизменную ласковость доктора и развлекавшие его (а порою смущавшие) беседы с миссис Ларю, Колберну было на этот раз грустно у Равенелов.
Таинственнее облако, внезапно окутавшее мисс Равенел и Картера и отъединившее их обоих от мира, бросало на сердце Колберна угрюмую тень. Прежде всего, разумеется, ему было больно, что он потерял эту девушку; к тому же он жалел ее, потому что не верил, что она будет счастлива с Картером. Картер был бравый вояка, замечательный офицер, человек по натуре не злой и отзывчивый; но в том обществе, где родился и вырос Колберн, люди подобного типа не считались хорошей партией. Ни один человек, как бы ни был он одарен от природы, не мог получить, скажем, кафедру в Уинслоуском университете или занять достаточно прочное положение в новобостонском обществе, если он неохотно ходил в церковь, был привержен к азартным играм, пил как лошадь, грубо бранился — словом, если он походил на полковника Картера. И за все эти дни наш застенчивый Колберн, к тому же еще подавленный воинской субординацией, даже не думал помериться силой с соперником. Опасаюсь, что я изрядно наскучил читателю долгим разбором чувств и сомнений Колберна. Дело все в том, что я на его стороне, считаю его достойнейшим сыном моей родной Новой Англии и предпочел бы, чтобы мисс Равенел выбрала именно Колберна, а не этого приворожившего ее светского льва.