Как и предсказывал Алексей, Илья быстро пошел на поправку. Через несколько дней он встал с постели, а спустя неделю сел в седло. Феклуша все это время была рядом с ним, уходя, домой только на ночь, и обязательно возвращаясь утром. Она была вполне счастлива рядом с ним, только маленькая капелька яда омрачала ее душу от сознания своей вины, и чем дальше заходили их отношения, тем сильнее терзали ее угрызения совести, от сознания того, эти мысли все больше страшили ее. Страшило ее и другое, по ночам, вспоминая слова ведьмы, о том, что счастье ее будет не долгим, Феклуша горевала по этому поводу. Она страстно молилась и просила Пресвятую Богородицу заступиться за ее счастье. Феклуша умом прекрасно понимала, что нет ни каких поводов, не верить колдунье, то, что предсказывала та, обязательно сбудется наверняка, и также была твердо уверена в том, что как только Илья полностью окрепнет, разлука будет неизбежна. Она цеплялась за свое женское счастье, словно утопающий за соломинку, постоянно уговаривая Илью задержаться еще на денек, но процесс расставания был все же не за горами.
И этот день настал. Вдоволь наплакавшись ночью, по утру с красными от слез глазами, Феклуша провожала Илью с товарищами в Москву. Все было готово к отъезду, ждали только их. Расставание было не долгим.
– Феклуша, я обязательно вернусь к концу весны, – твердо пообещал Илья.
Он крепко обнял и поцеловал нареченную на прощанье. На его заверение, Феклуша горестно кивнула головой, стараясь хоть на миг подольше задержаться в его объятьях, но время поджимало. Впереди, еще не совсем окрепшего после продолжительной болезни Илью, ждал тяжелый зимний переход до Москвы. Он разжал объятья и сел на своего аргамака и присоединился к товарищам. Пришпорив коней, тройка всадников стала быстро удаляться по заснеженной дороге. Феклуша стояла на месте и глядела им вслед. Безмолвные горестные слезы катились из глаз, а в ушах звенел дребезжащий голос старухи, словно напоминающий ей:
– "Счастье твое не будет долгим, девка!".
Гордясь своей хитрой политикой, удовлетворив, как он думал, и Рим и Москву, самозванец предусмотрел все для торжественного принятия невесты и своего бракосочетания. Он дал знать Марине, что ждет ее с нежными чувствами и царским великолепием. Воевода Сендомирский долго не трогался с места, стараясь как можно медленнее путешествовать, везде останавливался и пировал, к досаде своего провожатого, Афанасия Власьева, принуждающего их побыстрее прибыть в Российскую столицу. Из Минска Мнишек писал Дмитрию:
– Мой возлюбленный сын и Государь Всероссийский! Марина не может выехать из польских владений, пока ты не выплатишь королю всего твоего долга…
Дмитрий не жалел денег и обещался выполнить все их требования.
– "Вижу, – писал он из Москвы, – что вы едва ли к весне достигнете нашей столицы. Бояре высланные ожидать вас на границе, истратив все свои запасы, должны будут возвратиться назад, к стыду и поношению царского величия и его имени".
Юрий Мнишек, в досаде, хотел уже ехать обратно, однако, вняв наставлениям Папского Легата Рангони, извинил пылкие выражения будущего зятя, приняв их как нетерпение его страстной любви, и восьмого апреля все же въехал в Россию. Польские паны, которые ехали с ним, собирались не на короткое время, надеясь вдоволь попировать России.
Марина ехала в карете между рядами польской конницы и пехоты, кроме того, каждый из знатных панов сопровождающих ее, вел за собой в Москву свою дружину. Тысячи русских людей устраивали для ее кортежа мосты и гати. Везде на Московской земле Марину встречали священники с образами и народ с хлебом-солью и дарами. Но тяжела показалась польке обстановка русского почета. Марина с первого раза не смогла переломить себя на столько, чтобы скрыть неуважение к русским традициям. Ей было прискорбно, что ее лишали возможности по дороге слушать католическую обедню. Ее тяготило то, что она должна была останавливаться в монастырях и знакомиться с обрядами православной Веры. Шляхтянки окружающие ее, подняли неприличный вопль к всеобщему недоумению русских сопровождающих. Проведав о том от своих клевретов, царь Дмитрий писал Мнишеку:
– "Марина, как царица Российская, должна, по крайней мере, наружно чтить Веру Греческую и следовать ее обрядам, кроме того, она обязана соблюдать обычаи Московские…".
Воевода Сендомирский не нашелся, что ответить по этому поводу, за него это сделал Папский Нунций Рангони, который с досадой ответил на требование Государя Всероссийского:
– "Государь Самодержавный не обязан угождать бессмысленному народному суеверию. Закон не воспрещает брака между Христианами Греческой и Римской церквей и не велит супругам приносить в жертву свою совесть. Предки ваши, когда брали в жены польских княжон, всегда оставляли им свободу в Вере…".
