Хозяйский дом был тоже срубного типа, и отличался лишь от крестьянских изб большими размерами и наличием нескольких горниц. Местами, упавшая ограда выглядела удручающе в лунном свете. Дом был старым и заброшенным. Смотревшие на улицу пустые глазницы окон с отвалившимися в некоторых местах ставнями и висящими резными наличниками, запустевший двор с покосившимся амбаром и прогнившей рухнувшей крышей конюшни без слов свидетельствовали о том, что очень давно рука хозяина не наводила здесь свой порядок. Илья молча смотрел на свое имущество, в целом деревенька производила благоприятное впечатление, но хозяйский дом был явно нежилым.
– Что делать будем, Волчонок? – удручающе спросил Илья.
– Вон там за селом кажется, погост виднеется, а за ним ближе к лесу вроде церковь стоит. Может, попросимся на постой к местному батюшке, как ты думаешь хозяин? Авось не прогонит.
– Не хорошо как-то хозяину будить своих крепостных и среди ночи проситься на ночлег, – про себя подумал Илья.
– Ну что же, к батюшке, так к батюшке, – Илья подстегнул коня, направив его к лесу.
Лай собак и шум во дворе потревожили сон достопочтимого отца Мирона. Накануне вечером он немного перебрал с диаконом, возвращаясь с соседней деревеньки с отпевания. Несколько медных монет полученных в уплату за услуги приятно звенели в кошельке, а продукты и жбан с хмельной брагой были приговорены по дороге прямо на телеге за упокой души усопшего. Шум во дворе не прекращался. Мирон повернулся на другой бок, надеясь в душе на лучшее, что назойливые посетители постучат да утихомирятся до утра, но шум только усиливался. Мирон сел на ложе, оправил исподнюю рубашку и взялся руками за тяжелую голову. Каждый удар по воротам тупой болью отдавался в хмельной голове. Сильный удар голой пяткой по мягкому месту вывел его из равновесия, и Мирон сполз с супружеского ложа, на пол окончательно приходя в себя.
– Что сидишь истуканом, не слышишь, что ли что за тобой пришли. Наверное, кто-то опять представился, иди, давай, не мешай спать.
Попадья втянула под одеяло босую ногу, которой только что больно пнула мужа и, обхватив подушку обеими руками, перевернулась на живот.
– Так вроде Кузьма пошел открывать, – тихо произнес Мирон.
– Твой пьяница диакон, после вчерашнего, если и под колоколом будет лежать в воскресенье все равно не встанет. Быстро иди, давай, раздраженно закричала попадья.
– Успокойся, ладушка моя, уже иду.
Мирон, чертыхаясь и проклиная все на свете, стал натягивать грязную замусоленную рясу. Чиркнув огнивом и поджигая при этом фитиль плошки с жиром, он заспешил во двор, в душе проклиная так не вовремя усопшего покойника и раздраженно приговаривая:
– Да чтоб тебе не было места в чистилище! Да чтоб тебя черти прямиком в ад потянули!
Завидя, сквозь щели ворот, приближающуюся фигуру с огоньком в руке, Илья в ожидании перестал стучать. Плотно закутавшись в овечий тулуп, отец Мирон подошел к ограде и зычным голосом произнес:
– Кому здесь не спится? По что нарушаете покой, дети мои?
– Нужда привела нас к вам батюшка, – начал Илья, – пусти Христа ради на ночлег.
– Добрые люди в предрассветный час на ночлег не просятся, идите с миром дети мои, откуда пришли, как-нибудь перебьетесь, да и рассвет уже не за горами.
Отец Мирон зевнул, поежился, поплотнее укутался в тулуп и, чертыхаясь про себя за прерванный сон, развернулся и собрался уходить.
– Не гоже батюшка оставлять уставших путников за порогом, не по христиански это. Пустил бы нас лучше на порог да накормил бы, чем Бог послал.
– А ну убирайтесь вон отсюда безбожники, они еще будут меня учить, – отец Мирон потерял остаток терпения и вышел из себя. – Сейчас как ударю в колокол, соберется православный люд, примчится барин со своей челядью, да научит вас нехристей уму разуму, накормит батогами, скрутят и бросят в яму. Убирайтесь от греха подальше, не искушайте моего терпения. Кузьма, Кузьма, вставай лентяй богопротивный, – начал громко кричать батюшка, – Кузьма, лезь на колокольню, бей в набат.
От воплей отца Мирона домочадцы проснулись, и в окнах поповской избы, то тут, то там начал загораться свет. Выждав пока поп, немного угомонится, Илья исхитрился и в момент небольшого затишья, пока отец Мирон подбирал к произношению новую порцию брани, чтобы снова вылить ее на головы непрошенных гостей и диакона Кузьмы, громко произнес:
– Барин говоришь, примчится со своей челядью, так вот, он уже у твоего порога!
