– Неужели? То-то я смотрю: всех участниц моего квадранта лупцуют так, что уши вянут от крика. Одна я – неприкосновенная королева. Вы меня себе на сладкое приготовили, да? А я устала ждать в очереди, пан Вацлав. Вот сама под вашу барскую руку-то и пришла. А вы меня ублюдку на съедение отдали. Что же вы наделали, ясновельможный пан! Знаете, каково это по воле любимого, а я вас люблю, пусть где-то урода, но ведь гениального урода-то! Так вот, каково это раздеваться перед поркой, когда тебя лапают руки слюнявого здоровеного дебила? Знаете? Или ложиться перед ними на ваше прокрустово ложе – козлы пана Вацлава, принимая позу зародыша? – И после этого вы меня спрашиваете «зачем»?! Но я доиграла всю свою роль до конца. Вы же видели, не правда ли?!
Поспишил не знал, куда деть глаза.
Не дождавшись ответа, Верка продолжила:
– Никто из этих овец даже не подумал задуматься, зачем ремни так туго перетягивают руки в момент фиксации к козлам. Это ваша идея встроенного тонометра, да? Меряете давление ягнятам? А этот двухцветный семафор в экзекуторской. Красный – молния. Синий – розги. Как видите все ваши уловки для меня яснее ясного. Так зачем всё это, пан Вацлав? Чего вы добиваетесь?
– Потери осознанного восприятия, раздвоения сознания, Вера, – честно выложил Поспишил.
– Ах, вот оно что! Значит, ваша цель – ударить током и откачать! А откачивать, видимо, чтобы потом засечь! Какой гуманист! – Вы растёте в моих глазах, пан Вацлав!
– Тебя ударило током?!
– Нет, конечно! Думаю, вы и тут проявили своё благоволение избранной.
– Ты не так всё поняла…
– Да где уж мне, шестнадцатилетней дуре, угнаться за сорокадвухлетним достоянием республики. Я могу только постанывать под розгами, не орать на всю школу, как этот великовозрастный детский сад, а стонать от боли, ублажая взор ясновельможного пана. Помните как я, закусив губу, смотрела на камеру, вмонтированную в распятие. А вторая, – та, что над дверью, – надо полагать, в это время мои размалёванные булки вам транслировала? Ах, пан Поспишил, пан Поспишил! Вы – чудовище! Но я вас обожаю.
«Господи! Что за бред она несёт! Какая вторая камера?!» – пан Вацлав постарался отвернуться к стене, но ему мешала вывешенная нога.
– Да подождите вы отворачиваться! Скажите лучше, меня вы тоже хотели пороть до полусмерти?
Вацлав Поспишил хранил гробовое молчание.
– Так почему вы остановили свой эксперимент, господин исследователь? Что побудило вас заорать в микрофон: «Тише ты, железная лапа!»?
– Твоё давление зашкаливало. Пульс был сумасшедший. Дыхание остановилось. Я решил…
– Что я умираю, да? – Верка рассмеялась, прикрыв покрасневшее лицо руками.
– Бедный, бедный пан Поспишил! Видно вы совсем заработались, если в сорок лет не отличили оргазма от обморока… Да я задыхалась от счастья, что вы смотрите на меня и желаете меня, дуралей! Пусть в извращённой форме, но я была в тот миг Ваша! Возбуждение гения электротехники передалось мне, как по проводу ток, поверьте!
Вацлав Поспишил прикрыл рукой глаза:
«Это просто трындец! Господи, дай мне силы смолчать! В шестнадцать лет иметь такую изуродованную психику! Люди – сволочи! Бедный ребёнок!»
– Значит, пожалели меня. А я вот вас, как видите нет… В момент наивысшего наслаждения я вспомнила, что вы отказались от меня. И вот вы здесь!
– Ты говоришь и рассуждаешь как взрослая женщина. Я и представить себе не мог, что ты…
– Что я такая распутная ведьма в мои шестнадцать лет? – усмехнулась Верка. – И способна любить, не обращая внимания на боль, да?
– Да. Так мыслить, любить и ненавидеть, – выдохнул Поспишил.
– Ну, от любви до ненависти – сами знаете… А Анечка, с которой вы разговаривали во сне, это видимо ваша Ундина-спасительница, да?
– Я не намерен с тобой это обсуждать.
– Жаль. Я хотела вам посоветовать жениться на ней. Она, конечно, немного простовата, но внешне хороша, да и жизнь вам спасла.
– Вот именно, что жизнь спасла. Ты же меня приговорила от своей великой любви!
– Ах, пан Вацлав. Мала я ещё. Но будь моя воля, я бы вас приковала к себе, и никуда не отпустила. Да окружающие не поймут, что в шестнадцать лет можно быть зрелой и рассудительной женщиной. Они не знают, каково это, расти в нищете без отца, имея в жизни одно подспорье – гордыню, да ум. Что горда непомерно, то, правда. Но ведь и умна! А вы разве не такой, пан Вацлав?
Он подозвал её к себе, обнял своей единственной здоровой рукой и усадил рядом.
– Такой, моя фурия. А теперь оденься, пожалуйста! И прости меня, если можешь.
В этот миг, расчувствовавшийся Поспишил, едва не дал маху, выложив истинную причину своего отказа. Но сдержался и сказал то, что от него желали услышать.
– Понимаешь, Пан Вацлав уже однажды погорел на наказании подставных «малолетних». Его выперли из депутатов, травили в газетах. А всё из-за плёнки с поркой девушки. Потому я не мог. Пойми ты, гордыня неуёмная! Не мог исполнить твою просьбу. Одевайся быстро!
Она оделась и села к нему на кровать.
– Что же нам делать, пан Вацлав?
