— Сожми меня покрепче,— простонала она..— Я боюсь.
Что я мог сказать ей? Что мы все умрем в то или иное время? Она ведь думала только о себе.
Ее взгляд пытливо встретился с моим.
— Ты меня ненавидишь, не так ли?
— Нет, этого я не могу сказать.
Ее голос стал почти беззвучным.
— Докажи это,— прошептала она.— Я боюсь. Поцелуй меня, прежде чем я умру, Герман.
В конце концов, я ведь спал с ней. Я занимался с ней любовью. Я поцеловал ее в последний раз. Ее губы прильнули к моим. Она отняла руки от живота. Пальцы одной руки она запустила в мои волосы, другой рукой схватила револьвер, лежащий на подушке.
— Чтобы не уходить одной,— одним дыханием проговорила она.
Она прижала револьвер к моему животу и нажала на курок. Никакого результата.
Я отобрал у нее револьвер и бросил его на подушку.
— Я не сомневался, что ты попробуешь нанести мне этот удар, малютка. Потому и поставил револьвер на предохранитель. Убийство — тоже ремесло, его надо изучить.
Жало змеи снова высунулось из. ее губ.
— Подонок. Грязный подонок,— прошептала она. — Если бы ты со своей глупой башкой не вмешался...
Дрожь пробежала по ней от головы до ног. Она сделала последнее усилие, чтобы сказать;
— Без тебя...
Я отпустил ее и выпрямился.
— Прощай, крошка.
Я сказал это совершенно хладнокровно, без малейшего сожаления. Как флик. Думая о том, что она сделала Пат. Думая о том, что она сделала мне.
Красавица-блондинка нагнулась вперед и медленно повернулась в агонии. Я отстранился, чтобы не задеть ее. Она упала, на спину и пыталась плюнуть в меня, но захлебнулась кровью, которая подступила к горлу, и испустила последний вздох.
Вой сирены приближался. Вторая, потом третья присоединились к ее жалобному завыванию. Большие рыбаки нашли рыбу. Теперь уже мое сопротивление ни к чему не приведет. Я дошел до конца пути. Оставалось лишь ждать, когда постучат в дверь.
Я взглянул на блондинку, которую называл Мирой. И почувствовал стеснение. Трусики, совершенно залитые кровью, не одежда для женщины, которая предстала перед высшим судом. Она слишком плохо одета.
Я сорвал с постели простыню и накрыл ее, говоря при этом:
— Доброго пути, маленькая.
После всего, что произошло, кто я такой, чтобы бросать в нее первый камень?
Чарлз-стрит совсем не изменилась. Там по-прежнему пахнет комиссариатом квартала. Я посмотрел на улицу через зарешеченное, окно туалета, Снова наступила ночь,
Проходят запоздалые влюбленные парочки, другие сидят на серых и красных камнях кирпича. Мы тоже делали так: Пат и я. То тут, то там освещенные окна. Люди, которые возвращаются на рассвете, или занимаются любовью со своими женами, или кормят маленьких детей.
Маленькие люди, которые много работают и которые живут с тем же мужем и той же женой всю свою жизнь. Которые никогда не видели собственное имя напечатанным в газетах.
Да! Говорят, так происходит во все вечера, триста шестьдесят пять вечеров в году. В больших отелях и в маленьких. На задних сиденьях машин. В канавах. В конторах. Около стен. В нищенских кварталах и в шикарных. В Нью-Йорке восемь миллионов жителей. А кому придет в голову мысль поместить в «Дейли Ньюс» или в «Таймс» фотографию хорошей женщины под тем предлогом, что она никогда не обманывала своего мужа?
Джим Пурвис вошел в тот момент, когда я натягивал пиджак.
— Как дела, старина? — спросил он..
— Скорее, неважно,— ответил я.
Я посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником. Монт сходил ко мне домой и принес рубашку и другие вещи, чтобы я переоделся в чистое. Один из санитаров-полицейских сделал все, что мог, чтобы облегчать мне боль от ран и ушибов. Но несмотря на все усилия и опрятный вид, мое лицо все же выглядит так, будто его пропустили через мясорубку.
Вошел Абе, чтобы помыть руки. Маленький парень не может молчать. Он говорит еще быстрее, чем обычно, кончиками губ. Он громко шлепнул меня по спине; проходя мимо.
— Итак, этот проклятый упрямец опять выиграл дело, не так ли, Джим?
Джим в этом не абсолютно, уверен. Он не ответил ни слова. Я спросил Абе, привел ли он типа из страхового общества.
Абе вытирал руки.
— Я привел самого директора, а он пришел с двумя служащими, которые принесли, столько регистрационных документов, что можно произвести опись всей поземельной собственности в Бруклине.
Джим спросил меня, готов ли я. Я ответил ему, что да, и пошел за ним по коридору в кабинет капитана Карвера. Официально я все еще нахожусь под арестом. С правой стороны меня охраняет Монт, с левой — Корк.
В кабинете оказались те же люди, которые присутствовали при аресте- Пат. Я остановился около стула, на котором сидела Пат, и положил ей на плечи руки.
— Еще совсем-совсем немного терпений, моя малышка, и мы, ты и я, отправимся домой.
Ее глаза наполнились слезами.
— Это правда, Герман?
Я нагнулся, чтобы поцеловать ее влажные глаза.
— Нет ничего более верного.
Розовые щеки помощника прокурора Хаверса еще более порозовели.
— Вот действительно трогательная сцена,— сказал он.— Но не могли бы вы подтвердить ваши высказывания некоторыми доказательствами и определить ваше сегодняшнее поведение?
