— Потому что он действителен и недействителен. Я говорю о настоящем владельце земли. Я сам лично проверял все акты передачи и наследований. Должен признаться, что из-за ошибки, вкравшейся в запись, сделанную в 1879 году, собственность, о которой мы. говорим, оказалась в акте владельца соседнего участка, что до сего времени никому не было известно.
— Значит, в действительности эта земля никому никогда продана не была?
— Нет никаких доказательств совершения такой операции.
— Другими словами, говоря юридически, поместье находится во владении наследников Эгана?
— Конечно, вне всякого сомнения.
— И во сколько оценивается эта земля?
Мистер Морес откровенно рассмеялся.
— Трудно сказать, мистер Стоун. Но я был бы счастлив иметь клиентом наследника Эгана, не считаясь ни с какими затратами и трудностями, чтобы доказать их права.
— Почему?
— Так получилось, что компания построила две силосные башни для зерна стоимостью в пять миллионов долларов на земле, которая ей не принадлежит.
Я повернулся к инспектору Греди.
— Как,по-вашему, дело теперь прояснилось?
— Похоже на то,— признался старик.— Как только Пат была бы устранена, все ее права перешли бы к Ирис.
Он некоторое время тряс мою бляху, потом протянул ее мне.
Я сунул ее в карман.
— Благодарю вас, сэр.
Я тут же взял Пат под локоть.
— Теперь достаточно, моя любовь. Давай исчезнем отсюда.
Джим запротестовал:
— Но послушай, Герман. Ведь есть еще целая куча всяких вопросов.
Я выложил ему все одним духом:
— Ладно, если хочешь. Симон убил Ника Казараса. Хенлон убил Симона. Ирис убила Парка, но ненарочно: она метила в меня. Свенсон поднялся по лестнице, чтобы убить Кери, и устроил все так, чтобы Пат сочли убийцей. Что еще ты хочешь? Чтобы я тебе все это завернул в пакет и перевязал шелковой лентой?
Джим рассмеялся.
— О’кей, Герман; Убирайся, Думаю, мы справимся без тебя.
Я вышел из комиссариата с Пат в ночь, которая пахла весной. Спускаясь по лестнице, я увидел, что она плачет.
— Забудь все это, моя любовь. Будем вести себя так, будто ничего не произошла..
Я отошел на несколько шагов, потом приблизился и снял шляпу. Как будто мы с ней встретились впервые.
— Добрый вечер, малютка!
Глаза у Пат заблестели, как звезды на ночном небе.
— Вот как, полиция? Салют, дружок!
Она протянула мне губы. Это был долгий поцелуй, без пыла, полный нежности. Мы знаем, что существует между нами, всегда существует.
А потом мы сели в машину и отправились домой.
Город может быть только женщиной, и это очень хорошо, потому что именно женщины вас интересуют.
Вы знаете город просыпающимся, чистым, с пустынными улицами. Вам знакомы безлюдные авеню, глухое бормотание ветра в бетонных каньонах, вы видели его именно спящим.
Вы наблюдали, как он встает после сна, лоснящийся и грациозный, точно пантера, сверкающий тысячами портовых огней. Вы знакомы с ним, раздражительным, дрожащим от любви или ненависти, вызывающим, покорным, опасным, бесчестным, нежным и скорбным. Вы знаете город любым, со всеми его лицами.
Он обширен, но иногда становится еще больше, погружаясь в грязь и издавая крики боли, а порой хрипы экстаза.
Но он не может быть ничем, кроме женщины, и это очень хорошо, потому что именно женщины вас интересуют.
Потому что ваше ремесло — охотиться за ними.
Катрин Эллиот сидела на неудобном деревянном стуле в помещений полицейского участка № 87. Утреннее осеннее солнце, блеклое, точно-старый испанский дублон, пробивалось сквозь зарешеченные окна, бросая полосатые тени на лицо женщины.
При всех обстоятельствах ее никак нельзя было назвать красивой. Нос казался слишком длинным, глаза выцветшими, а брови над ними чересчур заросшими. Узкие бескровные губы дополнял подбородок, похожий на галошу. Но сегодня ее лицо было еще и обезображено: под правым глазом расцвел кровоподтек, а на скуле — синяк.
— Негодяй появился так неожиданно,— поясняла она.— Может, давно за мной следил, а может, и просто из какой-то улочки выскочил. Не определишь:
Инспектор Роджер Хавиленд, смотрел на женщину сверху вниз, с высоты своих ста девяноста сантиметров. У него было тело борца и лицо ангела Боттичелли. Говорил он отчетливо и громко, но не потому, что мисс Эллиот была туга на ухо, а оттого что вообще любил кричать.
— А шаги вы слышали? — завопил он.
— Честно говоря, не помню.
— Напрягитесь, мисс Эллиот!
— Я стараюсь.
— Хорошо. Значит, фонари на улице не горели?
— Нет.
Хэл Виллис смотрел на обоих с интересом. Виллис едва дотягивал до нужного роста, чтобы служить в цолиции: в нем было только метр семьдесят. Рвение, с которым он выполнял свою работу, никак не вязалось с его тщедушным видом. Улыбчивые карие глаза делали Виллиса похожим на веселого шалуна. Даже приходя в ярость, он улыбался, но сейчас был не тот случай. По правде сказать, он страшно скучал. Ему уже неоднократно приходилось слышать точно такую же историю или ее варианты. Раз двенадцать, пожалуй.
— Мисс Эллиот,— вмешался он,— когда этот человек вас ударил?
— После того, как отобрал сумочку.
— Не раньше?
— Нет.
— И сколько раз?
— Дважды.
— Он что-нибудь говорил?
