— О, черт возьми, Герман, не будь же таким. Люди не сочтут тебя умным.— Старик широким жестом указал на весь Манхэттен.— Подобное случается каждую ночь. Тысячу раз за ночь. В шикарных отелях. На задних сиденьях машин. В канавах. В конторах. На улице. В трущобах и шикарных кварталах. И муж ничего не подозревает, пока не произойдет чего-нибудь вроде того, что произошло с Пат сегодня вечером. Она поссорилась с Кери и застрелила его.
Я спустился по лестнице.
Греди продолжал говорить.
— О’кей! Проведи расследование, но не надейся, что товарищи помогут тебе. Она просто дерьмо. Все парни Восточного, Манхэттена были в курсе дела. На твой счет, разумеется.
Я резко повернулся к нему.
— Это страшная ложь!
Греди возразил мне с той же живостью.
— Это правда. Я мог сказать тебе обо всем еще пять месяцев назад, до того, как случилась эта история. Послушай, я. отлично знаю, что вы, молодые, думаете обо мне. Вы. думаете, что я старая ирландская развалина, у. которого перед глазами миражи, а в жилах вместо крови течет уксус. Но если это и так, то только потому, что я в течение сорока лет занимался девками, ворами, убийцами, и это изменило меня. Послушай, парень, я был инспектором уже тогда, когда ты еще лежал в колыбели. И вне всякого сомнения, ты слышал немало всяких басен на мой счет во всех комиссариатах, не слишком-то приятных для меня. Но слышал ли ты хоть раз, чтобы меня называли лжецом?
Я был вынужден признать, что нет.
Старик поправил шляпу и сунул сигару в рот.
— О’кей. По крайней мере шесть раз я видел Пат и
Кери вместе. Я, я сам. Своими собственными глазами. У меня еще хорошее зрение. Спроси в «Линде». В «Переке». В «Клубе высоких». У Эдди Гиннеса.
Греди резко повернулся и вошел в помещение: Я некоторое время постоял на ступеньке, потом спустился на тротуар. Один из парней подогнал мою машину к комиссариату:он нашел ее около Гроув-стрит, там где жил Кери. Она стояла рядом с парком, в котором собираются задержанные машины. Какой-то парень сунул за дворник штраф за стоянку в неположенном месте. Я вырвал эту бумажку и швырнул ее в канаву. Руль еще весь в пудре, и я вспомнил, что было написано в поданном рапорте: найденные отпечатки пальцев принадлежали только Пат. Я сел в машину. У меня сжималось горло, болела голова, глаза горели. Как будто я подцепил какой-то вирус. Вирус Пат. Закрыв глаза, чтобы они немного отдохнули, я снова увидел дрожащие, с размазанной помадой, губы Пат, ее бледное лицо, когда она кричала: «Мне наплевать на этот паршивый рапорт. Я не обманывала Германа. Я никогда не хотела этого. Я бы не смогла это сделать и предпочла бы лучше умереть. И если меня изнасиловали, то это произошло в то время, когда я потеряла сознание».
Забавная история. Прямо слетевшая с губ отчаянной лгуньи. Мой лоб покрылся потом, и я вынул платок, чтобы вытереть его. Сколько же глупости содержится в типе ростом метр восемьдесят и весящем девяносто килограммов? До какой степени можно быть слепым? И глухим? Не удивительно, что Джим и Корк, Абе и Монте, да и помощник прокурора Хаверс так вели себя. Они знали, как себя держать. Они все время знали. После полудня и вечерами, когда я работал, Пат играла в пану-маму с Кери. В последние шесть месяцев.
Инспектор Греди очень ясно сказал: это происходит каждый вечер. Триста шестьдесят пять вечеров в год. В больших отелях и маленьких. И с теми, кто обитает в трущобах, и с теми, кто платит сотни долларов за один день пребывания в роскошных апартаментах на Централ-Парк-Сюд. Почему бы детектив уголовной полиции, живучий в конце Риверсайд-Драйв, должен быть исключением?
Мое сердце болит все сильней. Я стал думать, до какого предела я дошел. Я сказал Пат, чтобы она не беспокоилась, что я ее люблю и ей верю. Открыл дверцу машины, собираясь вернуться и рассказать ей то, что мне только что сказал Греди, но потом одумался. К чему? Она только станет еще больше лгать.
Я говорю себе: с меня достаточно этой истории. Мне нужно последовать совету инспектора Греди. Я возьму несколько дней отпуска, поеду куда-нибудь и напьюсь. Позвоню одной из курочек, которые вешаются мне на шею, и приглашу ее. И буду делать так в течение восьми дней. Пат заставила меня делать это! А потом?
Легкий ветерок ласкает мою щеку. Нежно, как пальцы Пат. А потом? Ответ довольно прост. Мне сейчас совсем не хочется напиваться. У меня нет желания уложить на кровать отеля первую попавшуюся девицу, которая, может быть, и будет довольна этим. Ни ее, ни какую другую. Единственное, что я хочу сейчас, это остаться один, безразлично где, лишь бы я мог положить голову на руки и предаться мыслям и отчаянию.
Я посмотрел в зеркальце в машине. Мне, Большому Герману, предаться отчаянию? Как это нелепо!
