Джо отвернулась. В первые годы брака она расспрашивала Дэйва про то, как прошел его день, и слушала внимательно. Они прекрасно ладили друг с другом и любили проводить время вместе, а секс, хотя и не приносил запредельного удовольствия, вполне ее устраивал. После того как Дэйв объявил, что они достаточно обеспечены в финансовом отношении, чтобы подумать о детях (ему даже в голову не пришло спросить, хочет ли Джо их вообще заводить), она выбросила свой внутриматочный колпачок. Она боялась, что возненавидит беременность как явное подтверждение гетеросексуальности и что ее тело станет в буквальном смысле сосудом для растущего в нем зародыша. Как ни странно, Джо это понравилось. Ее почти совсем не тошнило, с утра она просыпалась полной сил, готовая выпрыгнуть из постели и переделать все дела. Волосы стали густые и блестящие, глаза сияли, кожа лучилась здоровьем, как и обещали книги, и у нее ни разу не отекли ноги, не возникла изжога или еще какие-нибудь боли, на которые жалуются беременные. Нося Ким, она каждый день находила время полежать с рукой на животе, замечая, как кожа на нем истончается и натягивается, словно на барабане, как груди наливаются и проступает пигментная линия от пупка к лобку. Она чувствовала себя экзотичным и восхитительно вкусным фруктом, зреющим на солнце, и оба раза была уверена, что родится девочка.
Все долгие месяцы Дэйв был любящим, внимательным и заботливым. Вечерами Джо лежала на диване, положив вытянутые ноги мужу на колени, и Дэйв натирал ей ступни касторовым маслом (по совету Бетти, узнавшей об этом у целителя-гомеопата), рассказывал, как прошел его день, мастерски изображая менеджера в баре, где работал, – толстого, сопящего, лысого Джорджа Тоддхантера или Гаса, студента с модной стрижкой и очочками как у Джона Леннона, который напечатал в местной газете пару книжных рецензий и мнил себя писателем. Они смотрели новости, сидя рядышком на клетчатом диване, купленном с рук, и рано или поздно Джо принимала вертикальное положение – именно так она и выражалась: «Принимаю вертикальное положение», – и шла готовить ужин, как правило, что-нибудь по рецепту своей матери или блюдо по рецепту из женского журнала, которые теперь выписывала на полном серьезе. Дэйв накрывал на стол, Джо убирала, он мыл посуду, она – вытирала. Потом засыпала на диване, не дожидаясь прайм-тайма, и вставала лишь для того, чтобы почистить зубы, сполоснуть лицо и добрести до кровати. В постели она проводила восхитительно долгие, сладкие часы и просыпалась утром, потягиваясь и чувствуя себя как готовая к нересту рыба – тяжелой и довольной.
И первые, и вторые роды прошли легко – несколько часов неудобств, один час сильных схваток. Когда боль становилась ощутимой, доктора давали ей глоток газа, и она просыпалась с ребенком на руках. Ким родилась в тысяча девятьсот семидесятом – тихая, внимательная, похожая на совенка малышка, которая почти не плакала. Неудивительно, что Джо решилась снова забеременеть, когда Ким едва исполнился год. В награду ей досталась Мисси, ни минуту не желавшая лежать в кроватке или сидеть в манеже, о чем и сообщала громким криком. Мисси начала ползать в четыре месяца, потом встала на четвереньки и сделала первые шаги уже в девять. Она пошла, как говорила Джо, и больше не останавливалась.
У ее авондейлских подруг не было причин подозревать, что Джо не такая, как они: преданная жена и заботливая мать, как и все остальные в этом квартале. Никто из них не знал ни про Шелли, ни про Линетт. Когда Дэйв хотел с ней спать, она ему позволяла. Ей даже было приятно, хотя, по правде говоря, потребность в физической близости реализовывалась сполна в уходе за девочками с их нежной кожей, пахнущим молочком дыханием, упитанными ножками и ручками, милыми беззубыми улыбками. В течение многих лет Джо вообще не хотелось секса – ни с женщиной, ни с мужчиной, она испытывала лишь смутное чувство, больше похожее на воспоминание, чем на желание… Впрочем, насколько она могла судить, ее соседки чувствовали то же самое.
Годы шли. Девочек отняли от груди и приучили к туалету, они пошли в ясли, потом в подготовительный класс и начали уворачиваться от объятий Джо или объявлять: «Я сама!» Свыкнувшись с материнством, Джо взглянула на Дэйва по-новому и обнаружила, что ей почти нечего ему сказать и совсем уже не интересно слушать, что он скажет ей. «Как прошел день, дорогой?» – спрашивала она по привычке, и он стал обвинять ее в сарказме и в том, что она совсем его не слушает.
– Вот что я вам скажу, – заметила Бетти, поднимаясь со своего места у камина, где сидела, скрестив ноги. На взгляд Джо, волосы сестры смотрелись неопрятно, и крайне непрактичные тапочки, которые она принесла к Джуди – из лилового бархата, вышитые золотой нитью, – уж точно не годились для взрослого человека, тем более в такую погоду. – Мы договаривались встретиться попозже, только, раз уж мы все здесь, давайте проведем собрание по повышению осознанности прямо сейчас!
