Миссис Всё на свете полностью

– Понимаешь, если ты еврей, тебе надо ждать, потому что Мессия еще не пришел. Это может быть кто угодно. – Бетти оглядела ребят, гуляющих по кампусу. – Это может быть… – Она помолчала, потом указала на наименее подходящего студента – бледного рыжеволосого юношу со впалой грудью и торчащими передними зубами. – Он!

Гарольд усмехнулся.

– А может быть, это и я! – воскликнула Бетти, взобралась на деревянную скамью и вскричала: – Может быть, я – Мессия!

Несколько человек захлопали, остальные уставились на нее с изумлением.

– Пойдем, – сказал Гарольд, взял Бетти за талию и опустил на землю, как делал в школьном спектакле. – Надо двигаться.

Ночная прохлада приятно остужала ее пылающие щеки. Бетти хотелось спросить, каково это – быть темнокожим, ощущает ли Гарольд свою инаковость постоянно или, как и евреи, может удачно влиться в коллектив, чувствуя себя таким же, как и все, пока вдруг что-нибудь – рождественская песня по радио, случайное восклицание «Иисусе!» или фраза «Я его переевреил» при удачной покупке подержанной машины – не напомнит о том, что ты иной. Ей хотелось узнать, относится ли он к тем христианам, которые считают, что все евреи будут гореть в аду, верит ли вообще в ад, в бога и все прочее, но спросить Бетти не успела, потому что Гарольд завел ее в Стоквелл-Холл, потащил вверх по лестнице, затем по коридору мимо полудюжины комнат, откуда звучало полдюжины разных видов музыки, прямо в похожую на клетушку комнату Джо. Бетти легла на постель сестры, Гарольд помог ей расстегнуть и сбросить туфли. Укрыв девушку одеялом, он выключил свет, и Бетти опустила веки, думая о том, что раньше совсем ничего не знала о мире. Перед глазами у нее стояла танцующая девушка с раскинутыми руками, которая все кружилась и кружилась – волосы развеваются, люди расходятся в стороны, давая место, а она, несмотря на свои габариты, безмятежно порхает. Вот бы и я была такой храброй, подумала Бетти, засыпая.

Даже в таком огромном университете, как Мичиганский, вероятность того, что пути большинства студентов пересекутся, достаточно велика. С однокурсниками можно встретиться на лекциях, во дворе кампуса, в студенческом клубе или на стадионе во время футбольного матча. Поэтому Джо видела Шелли Финкельбайн трижды и точно знала, кто она такая, еще до того, как они впервые заговорили друг с другом.

Сначала Джо увидела ее на первом курсе – на «Введении в философию». Джо села в центре аудитории, профессор Гласс начал лекцию, и тут дверь распахнулась. Стройная темноволосая девушка с невероятно бледной кожей и светлыми глазами, обрамленными густыми ресницами, торопливо вошла и направилась к заднему ряду, оставляя за собой шлейф свежего цветочного аромата. «Простите, извините, прошу прощения», – бормотала она, пробираясь к свободному месту, сбрасывая с плеч дорогой плащ и небрежно опуская его на соседний стул. Длинные волосы студентки были собраны впереди в высокую прическу, сзади свисали свободно.

Профессор Гласс удивленно поднял кустистые брови.

– А вы у нас кто? – спросил профессор.

Раздались смешки.

– Шелли Финкельбайн, – ответила Шелли. Голос у нее был низкий и уверенный, и если профессор ожидал, что она смутится или начнет извиняться, то его ждало разочарование.

После короткой заминки он вернулся к рассказу о мыслителях античности. Темноволосая голова Шелли склонилась над блокнотом. Джо заставила себя отвернуться и сосредоточилась на записях. Два дня спустя на том же предмете Шелли не показалась, на следующей неделе тоже, и Джо предположила, что та решила больше не ходить.

Во второй раз она увидела Шелли на сцене – на вершине фанерной башни в роли Джульетты в спектакле «Ромео и Джульетта» в постановке «МУШКЕТа», университетской театральной труппы. Как объяснила Рейчел Бернбах, аббревиатура расшифровывалась как Мичиганская университетская школа музыки, театра и танца, которая до пятьдесят шестого года была исключительно мужским коллективом и называлась просто Школа оперной музыки. Сперва Джо не узнала Шелли в длинном белокуром парике, потом заметила знакомый изгиб скул и контраст между бледной кожей и темными бровями.

– Отринь отца да имя измени, а если нет, меня женою сделай, чтоб Капулетти больше мне не быть, – продекламировала она тем же притягательно низким голосом, которым ответила профессору.

Джо не понимала, то ли Шелли действительно хорошая актриса, то ли просто в ее вкусе, но оторвать глаз от сцены не могла долго.