Он ушел, покорный как ягненок, хотя пять минут назад был свирепым чудовищем. Раффлс проводил его вниз до дворика, и далее на Пикадилли. Несомненно, сегодня он не должен был вернуться – и Раффлс вошел, потирая руки от радости.
– Чудный вечер, Банни! И еще более чудным будет завтрашний день! Но что за плавная и медленная игра на воротцах нас ожидает, Тедди так в своей жизни никогда не играл!
Со всей накопившейся страстностью я перешел к тому, что меня волновало.
– Довольно уже о Тедди! – воскликнул я от всего сердца. – Мне следовало догадаться, что ты пойдешь ради него даже на такой риск!
– Откуда ты знаешь, что это ради его пользы или чьей-либо еще? – спросил Раффлс с горячностью. – Ты полагаешь, я желаю быть побежденным этим животным, Леви, имеет это отношение к Гарландам или нет? К тому же в том, что я собираюсь сделать, куда меньше риска, чем в том, что я уже делал; и все это больше походит на те дела, к которым я привык.
– Вовсе на них не походит, – возразил я, – заключать сделку с этим кабаном, который и не подумает придерживаться ее условий.
– Я заставлю его, – ответил Раффлс. – Если он не сделает то, чего хочу я, то не получит, того, чего хочет сам.
– Но как ты можешь верить ему на слово?
– На слово? – выкрикнул Раффлс, получив ироническое эхо. – То, чем мы займемся, лежит за пределами влияния его слов – речь идет о делах, а не о словах, Банни, делах, заранее приготовленных стряпчими и выполненных Дэном Леви еще до того, как он наложит лапы на собственное письмо с угрозами шантажа. Помнишь Мамашу Хаббарда, он ходил с нами в школу? Он теперь стряпчий где-то в Сити, он обратит все это дело в законную форму для нас, не будет задавать вопросов и ничего никому не выболтает. Оставь мистера Шейлока мне и ему, и мы заставим его делать то, что он должен.
Спорить, пока Раффлс в таком расположении духа, было бесполезно – я, правда, попытался, но он не обратил внимания на то, что я говорил. Он открыл ящичек бюро и вытащил карту, которой я раньше не видел. Я глядел через его плечо на то, как он расправляет ее в свете настольной лампы. Это была карта Лондона, прихотливо испещренная красными кружочками и галочками; был кружок на Бонд-стрит, на Хаф-Мун-стрит, на месте Торнэби-хауса, на Парк-Лейн, и другие, подальше – в Сент-Джонс-Вуд, на Питер-стрит, на Кэмпден-Хилл; галочек было меньше, и мне казалось не так важно определить их широту и долготу.
– Что это, Эй Джей? – спросил я. – Очень похоже на военную карту.
– Это она и есть, Банни! – сказал он. – Это карта войны одного человека против организованных сил общества. Отметки – всего лишь сцены будущих наступлений, а вот окружности это поля состоявшихся боев, в которых ты обычно был единственным сообщником этого человека.
Он ссутулился и кроваво-красными чернилами нарисовал тоненькую галочку на южной стороне Грейс-Инн.
Прославленный газон как раз прихорошился для игры, когда я и Раффлс встретились наутро у Лордов. Я, признаюсь, краснею, когда вспоминаю, что был настолько глуп, предположив, будто он протащит меня контрабандой в павильон; но, возможно, среди всех правил на свете единственными, которые он соблюдал неукоснительно, были правила крикетного клуба Мэрлибоун, и за несколько минут до одиннадцати он присоединился ко мне на трибуне Б. Небо синело так же ярко, как светило солнце, и казалось, что вчерашний кошмарный день был просто еще одним днем в жизни. Но его тропический ливень оставил воздух Лондона прозрачным и чистым, как хрусталь; нейтральный фон обычного дня оживился всплесками живого цвета – ожидающие судьи, кучи опилок на каждом конце игрового поля и пирамида песчаного золота на изумрудном газоне. В тишине ожидания, наставшей перед появлением принимающей команды, у меня в ушах раздавался йоркширский акцент суррейского поэта, выплевывающего свои вирши, что-то вроде «Великий день для мистера Уэбба и мистера Стоддарта», – мимоходом, кстати, убеждавшего толпу в том, что Кембридж победит, поскольку все утверждали, что победит Оксфорд.
– Как раз вовремя! – заметил Раффлс, присаживаясь, и команда Кембриджа появилась из павильона, разнообразно украшенная оттенками синего и в синих же кепках. Одежда капитана была бледной от износа, но страж калитки был одет в самую новую и самую синюю форму из всех, и, даже будучи мужчиной-историком, я ежусь от воспоминания, как ему шел его наряд.
– Тедди Гарланд выглядит, как будто ничего не случилось, – сказал я в тот момент, уставившись в бинокль на фигуру, обряженную в защиту для ног, с розовыми щеками и огромными перчатками.
– Это потому что он знает, что есть вероятность, что ничего дурного больше не случится! – получил я ответ. – Я повидался с ним и его стариком перед игрой, поскольку Дэн Леви уже зашел ко мне.
